Главная
Колонка автора
Ваши рассказы
Ваша история
Биографии
Интервью
Форум
Консультации психолога
НЕБИРИК

Колонка автора
    Вот подумалось мне как-то сегодня о том, в чем же заключается секрет счастливой семейной жизни?И вспомнилась фраза, гласящая: «Отношения в доме, в семье зависят от женщины»..Надо понимать, что отношения зависят от ума женщины, ее терпения, любви, готовности на жертвы и т.д. Следовательно, если отношения в семье хорошие, значит женщина достаточно умна, терпелива, любвеобильна, готова на жертвы и т.д. но тогда получается, что в тех случаях, когда счастья не получилось, женщины не умны, не терпеливы, не готовы на жертвы?Но ведь это же полный абсурд! Поскольку таких несчастливых семей тысячи, сотни тысяч, при этом женщины, живущие  в таких семьях умны, талантливы, замечательны! И пускай у этих женщин все будет хорошо -  а те, кто смог создать семейное счастье -  кто – нибудь, когда – нибудь подсчитывал сколько приходилось раз этим женщинам, создавшим замечательные семьи, а также всем другим пытавшимся это сделать, идти на уступки, на жертвы, наступать себе на горло ради семейного благополучия? Навряд ли...   
       

 
 
Регистрация

Введите логин и пароль:
Логин:
Пароль:
Забыли пароль?
 
 
 
 
Зинаида Николаевна Гиппиус


Вы здесь: Главная / Биографии / Зинаида Николаевна Гиппиус.
(количество просмотров: 72)

   


(20.11.1869 года [г. Белев, Тульской губ.] - 09.09.1945 года [Париж])
Россия

Автор: Светлана Макаренко

Статья: «Моя душа - любовь»…. Зинаида Николаевна Гиппиус. Размышления над ненаписанной биографией.

У этого очерка было несколько вариантов. Первый из них был уничтожен после полугодового лежания в архиве, уже почти на стадии завершения. Сознательно? Бессознательно? Мистически? Случайно? Не берусь ответить внятно. Второй вариант работы не подстерегали неожиданности, и я предлагаю его Вашему вниманию, надеясь хотя бы на малую толику Вашего интереса, милые читатели!

От автора.

У этого очерка было несколько вариантов. Первый из них был уничтожен после полугодового лежания в архиве, уже почти на стадии завершения. Сознательно? Бессознательно? Мистически? Случайно? Не берусь ответить внятно. Второй вариант работы не подстерегали неожиданности, и я предлагаю его Вашему вниманию, надеясь хотя бы на малую толику Вашего интереса, милые читатели!

* * *

Писать об этой Даме, законодательнице мыслящего Петербурга последних лет перед чудовищным октябрьским вихрем, мне было очень и очень трудно. Трудно начинать. Трудно – понимать.Трудно - подыскивать слова для подлинного написания самых характерных черт, но самое магическое, самое удивительное: трудно было остановиться.. закончить, завершить очерк. Я чувствовала, что, повествуя и далее о ней в своей обычной, мягкой манере: женственной, пленительной – иногда ее называют «пронзительной», иногда «акварельной» - была бы неточна, не права, необъективна. В ней, Зинаиде Николаевне, за весь ее жизненный Путь, сложный, недопонятый, а то и вовсе - не понятый почти никем из пристрастных современников ее, было будто бы сразу несколько человек, несколько граней, несколько жизней.
От юности и до смерти. Как уловить их, как правильно описать, как отразить неповторимость, какими словами, строками, буквами, точками? Каким стилем, слогом?
О ней, «зеленоглазой наяде, сатанессе, русалке, «дьяволице с лорнетом», никак нельзя было писать только чисто по – женски. Ее острый, критичный ум не потерпел бы тонкого кружева и излишней теплоты моих словоплетений.
Рисунок ее облика долженствовал быть резким, точным. Почти мужским. С какой то непременною тенью трагичности, постоянно присутствующей и в ней самой, и во всем, что она писала, во всем, что создала, что сохранила на дне своей резкой, ранимой, наполненной бесконечной горечью потерь, Души.
Души под всегдашней ледяной маской невозмутимости и иронии над самой собою и над всеми окружающими.
Нина Берберова писала, что она, Гиппиус, «искусственно выработала в себе два качества: женственность и спокойствие, но в ней было мало женственного и внутри она не была спокойна!» Я легко соглашусь с последним утверждением, но буду яростно спорить с первым.
Женственности в ней с самого рождения, от природы, была бездна, тьма, нисчерпаемый омут, колодец, море!
Не зря же в нее без устали влюблялись, очаровывались ею беспрестанно, увлекались, писали безумные письма, хранили много лет ее ответы..
Но море было в ней и - всего остального.. Того, с чем редко смиряется земное существование и земное понятие Любви. Горечи, ума, поразительной способности видеть суть и самую глубину вещей и называть все всегда лишь своими именами. Где то на грани цинизма. – мужской «привилегии» обычно…
Как много было в ней – непознанного, неузнанного, отринутого.. Столько и не бывает в обычной женщине! Вообще, в женщине, – не бывает!
Но в ней все это – было. В том то – и загадка, в том то и фокус!
Блестящая красавица, лихая амазонка - всадница, пылкая музыкантша, художница, с косою до полу, нежным цветом лица, стройным станом и ореолом рыжеватых, пронизанных солнцем волос, без устали дразнящая сонм своих преданных поклонников язвительностью речей и колкостью намеков, мучающая их обещанием поцелуев, свиданий, пищущая по ночам в бесконечные дневниковые тетради, как несносна она была вчера, и как томительно скучно ей будет завтра, рядом с глупым и самодовольным лицом влюбленного в нее совсем безнадЕжно поэта Николая Минского или какого – нибудь «кузена Васи из Тифлиса!»
Это, несомненно, Она.
Спокойная в своем чинном замужестве и холодном блеске ума петербургская светская дама, держащая известный в северной столице салон, с уютною зеленой лампой и чаем с английским печеньем. Это опять Она.
Неутомимая спорщица и устроительница каждодневных бурных философско – литературных и политическо - исторических дисскусий со своим собственным мужем, Дмитрием Сергеевичем Мережковским. Верная его спутница в годы скитаний и изгнания, прожившая с ним бок о бок, не разлучаясь ни на день, пятьдесят один год.
Антон Крайний, Лев Пущин Антон Кирша. Беспощадный критик и публицист с тончайшим вкусом, чьих блестящих статей боялся весь столичный писательский бомонд! Было даже странно, что столь отточенным и сильным пером владеет хрупкое, изящнейщее существо, безупречно одетое в белое и окутанное облаком каких то немыслимо пряных ароматов, – Зинаида Гиппиус предпочитала светлые тона одежды и до старости любила густые ароматы, несколько напоминавшие восточные. Все она, она и она…
Как писал о Гиппиус Сергей Маковский : «Она вся была – «наоборот», вызывающе, не как все..» Но что же было в этом язвительном, непримиримом клише: « не как все», в этом вызове, щегольстве ума, дерзости, эпатаже - истинно, что было на самом деле?
Павел Флоренский, религиозный философ и человек, необычайно строго судящий о людях,
( его сестра Ольга очень дружила с семьей Мережковских и некоторое время даже жила у них – автор.) писал о Зинаиде Николаевне:
«Хотя я видел ее всего несколько часов, но многое понял в ней, и прежде всего то, что она неизмеримо лучше, чем кажется. Я знаю, что если бы я только и видел ее, что в обществе, то она возбуждала бы некоторую досаду и недоумение. Но когда я увидел ее в интимном кругу друзей и домашних, то стало ясно, что, в конце концов, что то, что способно возбудить досаду, есть просто результат внутренней чистоты, - внешняя изломанность, – проявление внутренней боязни сфальшивить…
Я хорошо знаю, что бывают такие люди, которые, боясь неестественности, надевают маску ее – такую неестественность, которая не искажает подлинную природу личности, а просто скрывает ее.» (П. Флоренский - письмо к А. Белому от 15 июля 1905 года. )
Поразительные слова, не правда ли? Своего рода ключ к натуре Женщины, потрясавшей умы и воображение многих. Но где истоки такой всепоглощающей скрытности, потребности играть в жизни всегда определенную роль, а себя, подлинную, живую, щадить и прятать под маской «ломающейся декадентской дивы с лорнеткой»?
Быть может, там, в ранней юности, в детстве? Попробуем приблизиться к ним, истокам.

* 1 *

Зинаида Николаевна Гиппиус родилась двадцатого ноября 1869 года, в городке Белев, Тульской губернии, в семье известного юриста Николая Романовича Гиппиуса и его жены Анастасии Васильевны, урожденной Степановой, дочери екатеринбургского оберполицмейстера.
Раннее детство Зинаиды Николаевны было кочевым: из – за постоянных служебных переездов отца семья не жила на одном месте подолгу – временно обитали то в Саратове, то в Туле, то в Харькове. Жили и в Петербурге, ибо Николай Романович, талантливый человек, незаурядная личность, прекрасный оратор, не достигнув еще и тридцати лет был назначен обер – прокурором Сената. Правда ненадолго. Николай Гиппиус в сыром климате столицы начал тотчас сильно хворать и ему пришлось срочно выехать с семьею на юг, в Нежин, к новому месту службы, председателем тамошнего суда. В Нежине он и умер, скоропостижно, ввергнув семью в полное отчаяние и оставив ее почти без средств.
Сестры Гиппиус - Зинаида, Анна, Наталья и Татьяна,- поэтому не получили систематического гимназического или институтского образования, оно было домашним: их готовили к экзаменам экстерном гувернантки и приходящие студенты, но живые, оригинально мыслящие, имеющие пылкое художественное воображение, отличную память, пристрастие к хорошему чтению и музыке, девочки –Зина была самой старшей из них – выгодно отличались от своих сверстниц серьезностью и глубиною домашних познаний.
Впрочем, некоторое время хрупкая умница Зиночка побыла ученицею Киевского патриотического женского института, но вскоре из – за слабости здоровья - ее забрали оттуда.
Все дети унаследовали от обожаемого ими отца склонность к чахотке.
Именно эта коварная болезнь слишком рано свела Николая Романовича в могилу, осиротила семью и безумно страшила молодую вдову и мать смутным призраком новых потерь!
Опасаясь потерять старшую дочь, вскоре после смерти супруга - в 1881 году, Анастасия Гиппиус уехала с детьми сперва в Крым, в Ялту, а затем в Тифлис, к брату, потом на дачу в Боржоми. Кочевое детство талантливой, очень музыкальной и восприимчиивой ко всему удивительному и новому девушки, – к моменту внезапно решенного переезда на юг Зине исполнилось шестнадцать, - внутренне безумно одинокой после смерти отца, которого она сильно любила, - все продолжалось.
Религиозное воспитание Зины, впитанное с младенчества от любимой бабушки, было скорее, не то, чтобы - глубоким, а привычным для того времени.
Зиночка знала наизусть молитвы, прилежно ходила к заутрене и обедне, внимательно слушала жития святых, особенно Николая Чудотворца. Делала то, что делали все, но душа ее -молчала.
Она запоем читала самые разные книги, вела обширные дневники, писала письма знакомым и друзьям отца. Один из них, генерал Н. С. Драшусов, первым обратил на литературное дарование девушки и посоветовал ей серьезно заняться писательством, но тогда она еще сомневалась…
Грызущую тоску о мгновенности жизни и вечности Разлуки с близкими и любимыми, которую она недавно и страшно познала, пока ничем нельзя было унять.. Так ей думалось.
«Смерть тогда, казалось, на всю жизнь завладела моею душой!» - с горечью писала З. Н. Гиппиус десятки лет спустя..

* 2 *

Требовалось время, чтобы залечить раны. И как кстати опять грянул переезд:родственники усиленно приглашали Анастасию Васильевну и детей ехать с ними на дачу в Боржоми. После Москвы и скучного лечения в Ялте, жизнь в теплом горном Боржоми, вместе с большою и веселой семьей дяди Александра, брата матери, очень Зине понравилась: музыка, танцы, верховая езда, море книг, первые поклонники.. Душа ее понемногу оттаивала.
Природа Боржоми совсем обворожила ее.
Она вернулась сюда и ровно через год, в 1888 году. Ей было тогда неполных семнадцать лет. И именно здесь, на скромной даче в Боржоми снимаемой вместе с подругою, она и познакомилась с будущим мужем своим, двадцатитрехлетним поэтом Дмитрием Мережковским, только что выпустившим в свет свою первую книгу стихов и путешествующим по Кавказу.
Он отличался от роя поклонников Зиночки тем, что был серьезен, много молчал, а когда все – таки заговорил, сопровождая ее на прогулке, то неожиданно посоветовал ей прочесть сочинения английского философа Спенсера.
Красавица была ошеломлена. Обычно кавалеры предлагали ей прочесть только их беспомощные стихи или спешно тянулись за поцелуем. Она, посмеиваясь в душе над ними, уступала просьбам, ей даже нравилось немного мучить надоедливых воздыхателей, но приходилось же и страдать от их невыносимой глупости!
А тут.. Интересное, удлиненное, чуть аскетическое, лицо, серые глаза, грассирующий выговор, что то притягивающее в манерах, и главная, обезоруживающая ее пленительное кокетство, странность: кавлер сей верхом не ездит и не танцует! С увлечением говорит лишь о поэзии и философии, прочел бездну книг и безумно любит мать, которая серьезно больна печенью и лечится в Виши. Они стали говорить друг с другом так, как будто были знакомы уже тысячу лет. Через несколько дней Дмитрий Сергеевич сделал предложение и Зинаида Николаевна приняла его без каких – либо колебаний. Она наконец - то встретила родственную душу, которую так долго искала. Это был слишком большой подарок Судьбы, чтобы его не принять!

* 3 *

Зинаида Николаевна вышла замуж очень просто. Приданного не было никакого – ее мать, вдова с тремя подрастающими барышнями на руках, едва ли могла обеспечить ее всем нужным.
На свадьбе, 8 января 1889 года, не было ни свидетелей, ни толпы знакомых, ни цветов, ни венчального наряда. Только родные и два шафера – лишь для того, чтобы держать венцы над головой. Порсле венчания молодые разошлись в разные стороны – Зинаида Николаевна отправилась к себе домой, Дмитрий Сергеевич - в гостиницу. Они встретились довольно буднично утром, в гостиной, за чаем, в доме вчерашней невесты, где и было объявлено неожиданной гостье – гувернантке, что «Зиночка то у нас вчера замуж вышла!»
После обеда, в тот же день, молодые уже выехали в дилижансе в Москву. Там они навестили бабушку и тетку Зинаиды Николаевны, не нашли у них понимания «непышности» своей свадьбы, но, ни сколько ни смутясь столь холодным приемом близкой родни, молодожены отправились на несколько дней на Кавказ, по заснеженной Военно – Грузинской дороге. Это и было их коротким свадебным путешествием.
Затем они вернулись в зимний сонный Петербург… И началась их семейная жизнь в новой петербургской квартире, снятой и обставленной матерью Дмитрия Сергеевича, как свадебный подарок. Именно здесь, в квартире в доме Мурузи 18, по и начался путь Зинаиды Николаевны Гиппиус – Мережковской, как поэта, романиста и критика. Как Личности. Женщины. Чуда Серебрянного века.
Это был очень долгий путь, длиной в пятьдесят с лишним лет. Последнюю свою литературную работу – редакцию альманаха «Свободный путь» она завершила за несколько месяцев до смерти в Париже, летом 1945 года.

* 4 *

Она сама вспоминала о своем браке и о начале литературного пути так: « Говорю здесь о коренном различии наших натур.. У него – медленный и постоянный рост, в одном и том же направлении, но смена как бы фаз, изменение (без изменений). У меня – раз данное, но все равно какое, но то же. Бутон может распуститься, но это тот же самый цветок, к нему ничегго нового не прибавляется. Росту же предела или ограничения мы не можем увидеть.. Но раскрытие цветка может идти быстрее, чем сменяются фазы растушего стебля или дерева. По существу - все остается то же. Однако, оттого и случалось мне как бы опережать какую – нибудь идею Дмитрия Сергеевича. Я ее высказывала раньше чем она же должна была встретиться ему на пути. Он ее тотчас подъхватывал и развивал (так, как она, в сущности, была его же), и у него она делалась сразу махровее, что ли, принимала как бы тело, а моя роль вот этим высказыванием и ограничивалась, я тогда следовала за ним.
Потому что – необходимо здесь добавить,– разница наших натур была не такого рода, при каком они друг друга уничтожают, а, напротив, могут, и находят между собою известную гармонию..
Мы оба это отлично знали, но не любили разбираться во взаимной психологии..»
Кстати, не все было так уж мирно и идеально в этом самом незаурядном и самом крепком браке «Серебрянного века». Уже тогда блестящий и во многом – интуитивный - ум Зинаиды Николаевны проявлял себя достаточно бурно. Вот пример того, из поздних ее воспоминаний:
« Между нами происходили и ссоры, но ссоры, непохожие на обычные, супружеские. Моя беда была в том, что я, особенно в молодости, не умела найти нужные аргументы, чтобы доказать неправильность его идеи в том или другом его произведении, и оказывалась «побитой». Я не понимала,например, идеи замысла его романа «Леонардо».
Идея роста Леонардо – «небо внизу – небо вверху» - казалась мне фальшивой и я (слишком рано для понятия и принятия этого автором) принялась все это ему доказывать. Конечно, не сумела, ( а можно ли вообще доказать то, что чувствуешь интуитивно? – автор) и кончилась эта наша «сцена» - для меня вообще никогда не плачущей - слезами. А уж это – какое доказательство?! Через годы он эти доказательства нашел сам, и такие блестящие, до каких бы я и впоследствии, вероятно, не додумалась!» - с гордостью за мужа заключила этот поздний пассаж мемуаров Зинаида Николаевна
Удивительно нам, сегодняшним, погрязшим с головою в нудных мелочах быта, «оземленным» душами, читать такие вот строки о ссорах о замыслах, идеях, образах, книгах, фабуле!
Но.. Ситуация такая странна лишь на первый взгляд. На самом же деле - глубоко понятна. Дмитрий Сергеевич Мережковский всю свою жизнь – а особенно - после смерти матери (спустя два месяца после женитьбы, в марте 1889 года!) был страшно одинок. У него не было ни одного близкого друга. Не было школы. В конечном итоге – не было и семьи, в большом смысле этого слова. Безумно любивший супругу, статский советник Сергей Иванович Мережковский, столоначальник придворной канцелярии Александра Второго, на свое жалование содержал огромное семейство, десять детей, и привык чересчур уж скурпулезно подсчитывать каждый гривенник. Мелочными придирками по хозяйству, на кухне, в детской он изводил обожаеимую жену, красивую, хрупкую, но не защищавшуюся ничем от его упреков. Она повышала голос лишь тогда, когда надо было отстаивать интересы детей. Сколько можно понять из отрывочных воспоминаний младшего сына, Дмитрия, особо любимого матерью, жизнь ее с мужем была столь тяжела, что в конце концов, бесконечные огорчения и ссоры, свели очень красивую и совсем еще не старую женщину в могилу.
Дом Мережковских внезапно опустел. Дети разлетелись из разрушенного гнезда в разные концы. Ошеломленный пустотой и тишиной семейного очага, да и своего сердца, Сергей Иванович почти тотчас после похорон уехал за границу, увлекся спиритизмом, устраивал сеансы потустороннего общения с покойной женой, а с семьею своей почти не общался.
(За границею он и умер, почти двадцать лет спустя после смерти жены, ровно день в день ее кончины, тоже 20 марта, но уже - 1908 года.)
Дмитрий Сергеевич, не имевший ни с кем из родных душевной близости остался бы с тяжестью горя потери матери один на один. Если бы не молодая жена. Она, может быть, и не очень умело – считала себя весьма непрактичною хозяйкой, - но трогательно о нем заботилась. Он был глубоко благодарен ей за это, воспринимал себя единым целым с нею, зная, что даже споря, она понимает его и разделяет с ним главное в его взглядах, мыслях, надеждах, планах.
Нет, нет, она не задавала лишних вопросов, не утирала непрошенных слез, не щебетала о вечной любви! Она просто немедленно после всех нужных, но бесконечно тягостных кладбищенских церемоний увезла опустошенного Мережковского в Крым, в Алупку, на снятую ею дачу, туда, где уже вовсю цвели апрельские розы..
«Дмитрий, в этих любимых местах, немножко прояснился, - писала она потом, - Особые крымские запахи, лаврами и розами, обоим нам знакомые, особенно ему милые.. Он показывал мне Алупкинский дворец, где мальчиком целовал руку современнице Пушкина. (должно быть, княгине Воронцовой! - автор.) Тихие руины Ореанды, и там на высоте, беллая колоннада.. Трудно нам было среди всего этого, да еще и по молодости лет, думать о смерти.. Но мы думали, только уже как то более светло.»
Там, в Крыму, Дмитрий Сергеевич попытался вновь вернуться к работе очеркам о древнем Египте, о Толстом и Достоевском, встречался со знакомыми и друзьями. Зинаида Николаевна тоже вечерами писала что – то в тетрадь..
Она не говорила что, но он думал, что - прозу, ведь они негласно заключили меж собой уговор: она пишет прозу , а он – стихи. Из ее стараний ничего толком не выходило. Она смеялась своим попыткам, он настаивал, что нужно учиться, но потом - сдался, и предложил ей перевести байроновского «Манфреда».
Из этой попытки тоже - ничего не вышло, хохотали оба до безумия, и Зинаида Николаевна, скрепя сердце, решила - таки соблюсти условия договора: научиться прозе. Но тут вдруг сам Дмитрий Сергеевич сам объявил «о нарушении», сказав, что решил заняться прозой всерьез и уже начал большой роман: о Юлиане Отступнике. Они опять было начали ссориться, но потом помирились на свободе: пусть каждый пишет, как хочет и что хочет - и прозой, и стихами.
Стихи для Зинаиды Николаевны постепенно становились освоенною стезей: еще в декабре 1888 года она напечатала первые свои стихотворения в петербургском журнале «Северный вестник».
С редакцией журнала ее познакомил муж, имевший там давних и добрых приятелей.

* 5 *

Строфы поэтессы редактору сразу понравились, не прошли они незамеченными и у читателей. Один из критиков позднее писал о поэзии Гиппиус: очень точно выразив ее суть: «Стихи ее - это воплощение души современного человека, расколотого, часто бессильно рефлективного, но вечно порывающегося, вечно тревожного, ни с чем не мирящегося и ни на чем не успокаивающегося». (Гофман М. «Зинаида Гиппиус». Очерк в составе «Книги о русских поэтах последнего десятилетия». СПб, 1914 год.)
Роман Гуль, еще позднее, уже в эмигрантские годы, добавлял к пониманию ее сложных строк такие штрихи: «Когда задумываешься, где у Гиппиус сокровенное, где необходимый стержень, вкруг которого обрастает творчество, где – «лицо», то чувствуешь: у этого поэта человека, может быть, как ни у кого другого, нет единого лица, а есть – множество..»
Построенная на контрастах, противоречиях, постоянном, страстном, живом диалоге героя с его отнюдь несовершенной, но стремящийся к совершенству душой ( «Мне близок Бог - но не могу молиться// Хочу любви – и не могу любить!» ) лирика Гиппиус привлекала ценителей поэзии неизъяснимо, может быть пока еще наивной попыткой исследовать с помощью загадоных рифм и образов темные уголки человеческой души, но до своей поэтической зрелости и трагизма в строках первых лет октябрьского переворота ей было еще очень и очень далеко.
Впрочем, кто сказал, что Мастерство приходит в одночасье, да и Вдохновение – тоже? Все должно идти своим чередом. Россия бурными всплесками эмоций встречала Новый век, молодежь обеих столиц на поэтических вечерах упоенно декламировала :
…О, пусть будет то, чего не бывает,
Никогда не бывает.
Мне бледное небо чудес обещает,
Оно обещает.
Но плачу без слез о неверном обете,
О неверном обете…
Мне нужно то, чего нет на свете,
Чего нет на свете.
(Песня.1889 г.)
Пока критики наперебой старались перещеголять друг друга в определении того, есть ли в поэзии «молодого, золотоволосого, чересчур худого ангела в розово - белом « (И. А. Бунин) хоть одно «живое слово» и что есть то, «Чего нет на свете»… ? - Зинаида Николаевна уже стремительно пыталась найти себя в другом, довольно трудном для нее жанре - в прозе: писала романы и повести для журнала « Мир божий.», - романы , о которых позже не могла совершенно ничего вспомнить, даже заглавия их, но за которые платили «недурной» гонорар, - печатала заметки, критические статьи, рецензии : зарабатывала деньги. Бюджет молодой, «неоперившейся семьи» был еще довольно скромен, хотя Дмитрий Сергеевич входил в состав ледакции этого довольно популярного журнала.
Супруги давно и отчаянно планировали совершитьхоть небольшое путешествие в Италию, оно было им необходимо - для новой очень серьезной работы Дмитрия Сергеевича: романа о Леонардо да Винчи. Да и Зинаиде Николаевне следовало поправить здоровье после нечаянно перенесенного ею возвратного тифа и ряда бесконечных ангин и ларингитов
Деньги заработать удалось – таки, разумеется, сообща, но львиная доля гонораров была - Зинаиды Николаевны, ее блестяще резкие критические статьи становились быстро известны!
Пятницы Я. Полонского, среды А. Плещеева, литературные субботы в доме Мурузи были на время отставлены прочь, и Мережковские вскоре уже скромно, но - путешествовали, в спальном вагоне восточного экспресса, с восторгом и восхищением молодости по местам, связанным с Леонардо: Флоренция, Рим, Мантуя. Генуя..
Восхождение на гору Монто – Альбано, Зинаида Николаевна запомнила на всю жизнь: на белом склоне Белой горы, ( буквальный перевод с итальянского! – автор.) они с Дмитрием Сергеевичем нашли совершенно белую землянику с необыкновенным вкусом, а у подножия горы их ждала маленькая гостеприимная деревушка, в который родился великий Леонардо.
Встречались они в Италии и с А. Чеховым и А. Сувориным, бывшими проездом во Флоренции и Риме, и удивлялись их невообразимой спешке: скорее, скорее прочь от первозданной красоты, разлитой во всем, даже и в небе! Чувство восхищения Италией в пору ее самых счастливых, молодых лет, разлито в каждой строке мемуаров Гиппиус!
Для тех, кто внимателен к этим строкам разумеется! Но о стихах она в то время думала как то мало.. Наступало время не для них. Неслышно пока еще подкрадывалось, но она интуитивно чувствовала легкую поступь страшного «Века одиночеств» в вихре войн и крови.
Позже, в предисловии к переизданию сборника своих стихотворений 1889 – 1903 годов, она скажет довольно резко и неожиданно, но, в конечном счете, правдиво, остро чувствуя потребность в исповедальной, горькой искренности Творца перед читателем:
«.. Мне жаль создавать нечто бесполезное и никому не нужное сейчас. Собрание, книга стихов в данное время - самая бесполезная, ненужная вещь.. Я не хочу этим сказать, что стихи не нужны. Напротив, я утверждаю, что стихи, нужны, даже необходимы, естественны и вечны. Было время, когда всем казались нужными целые книги стихов, когда они читались сплошь, всеми понимались и принимались. Время это – прошлое, не наше. Современному читателю не нужен сборник стихов!» И далее З. Н. Гиппиус обстоятельно поясняет свою точку зрения: « Естественная и необходимейшая потребность человеческой души всегда – молитва. Бог создал нас с этой потребностью. Каждый человек, осознает он это или нет, стремится к молитве. Поэзия вообще, стихосложение, в частности, словесная музыка – это лишь одна из форм, которую принимает в нашей Душе молитва. Поэзия, как определил ее Боратынский, - «есть полное ощущение данной минуты».
.. И вот, мы, современные стихописатели, покорные вечному закону человеческой природы, молимся - в стихах, как умеем, то неудачно, то удачно, но всегда берем минуту (таковы законы молитвы; виновны ли мы, что каждое «я», в наше время, теперь, сделалось особенным, одиноким, оторванным от другого «я», и потому, непонятным ему и ненужным? Нам, каждому, страстно нужна, понятна и дорога наша молитва, нужно наше стихотворение, отражение мгновений полноты нашего сердца..
Но другому, у которого есть свое, заветное – «другое», - непонятна и чужда моя молитва! Сознание одиночества еще более отрывает людей друг от друга, обособляет, заставляет замыкаться душу. Мы стыдимся своих молитв и, зная, что все равно не сольемся в них ни с кем, - говорим, слагаем их уже вполголоса, про себя, намеками, ясными лишь для себя..
Некоторые из нас, стыдясь и печалясь, совсем оставляют стихотворную молитву, облекая иной, сложной и туманной плотью свои божественные устремления, иные пишут строки, лишь когда совсем не могут не писать».. (З.Н. Гиппиус. Необходимое о стихах.)
К таким вот, «иным» Зинаида Николаевна относила саму себя. Она писала в статье к сборнику, завершившему десяток лет упорных поисков на стезе Поэзии:
«Исчезли не таланты, не стих, исчезла возможность общения в молитве, возможность молитвенного порыва. Теперь у каждого из нас отдельный, осознанный или неосознанный, свой Бог, и потому так грустны, беспомощны и бездейственны наши одинокие, лишь нам и дорогие, молитвы.. Пока мы ни найдем общего Бога, или хоть не поймем, что стремимся все к нему – до тех пор наши молитвы – стихи, живые для каждого из нас, - будут непонятны и не нужны ни для кого. (Там же. )
Бог для Гиппиус это всегда – тайна. Потребность выразить главную в мире божественную тайну и рождает у нее совершенно особую манеру поэтического письма, манеру недоговоренности, иносказания, намека, умолчания. Манеру играть «певучие аккорды отвлеченности на немом пианино», - как назвал это И. Анненский. Он считал, совершенно искренне, что не один мужчина никогда не посмел бы одеть абстракции таким очарованием.» (И. Ф. Анненский. О современном лиризме. ) Но сама Зинаида Николаевна часто говорила , что для нее Бог является – Любовью. И она искала Любовь везде, во всех ее обликах и ипостасях: в общении с друзьями, в творчестве, в деятельной помощи мужу, который подбирал материалы для новой книги. Быть может, даже в своих странных, бесплотных, романах.

* 6 *

В библиотеках Флоренции и Рима Зинаида Николаевна делала тщательные обширные выписки из древних фолиантов, которые Дмитрию Сергеевичу по его просьбе привозили на тележках, так они были тяжелы и огромны!
Во Флоренции же Мережковский впервые пришел к сложной идее об объединенной церкви – другими словами, именно в его голове зародилось начало столь популярного позже экуменистического движения. По возвращении в Петербург супруги Мережковские выхлопотали у синода разрешение устраивать у себя на квартире религиозные, духовные, общественные собрания, где Дмитрием Сергеевичем с увлечением говорилось об общности людских душ, о том, что Бог на самом деле для всех един..
Странно, что слова эти не находили понимания даже у тех, кто с постоянным любопытством посещал популярный салон Мережковских.
Духовные беседы в нем не походили на обычные церковные службы, хотя на них и разбирался смысл молитв, читались главы из церковных книг, духовные стихи, разбирались главы труда древнего историка Иосифа Флавия, о жизни Иисуса, которые тщательно и обширно комментировал Дмитрий Сергеевич. Пытался он читать «избранной» публике лекции и по истории мировых религий, начиная с Древнего Египта.
«Избранники» воспринимали лекции с увлечением, случалось и - аплодировали.. Но уже вскоре столь оригинальная для России идея, имеющая в основе своей очень здравое начало сплочения, соединения разобщенной «толпы духовно одиноких людей», о которой с такою горечью писала Зинаида Николаевна, была совершенно переврана, если не сказать – извращена. Ею заинтересовались было в Ватикане, но поскольку авторы идеи весьма сдержанно ответили на вопросы католических служителей и папских секретарей и нунциев, те довольно скоро утратили свой, весьма умеренный пыл к «заумностям русского ученого – книжника», хотя и было несколько пусто – любезных встреч с французским аббатом, Паторалем, не приведших абсолютно ни к чему. Хотя Мережковские прослушали будучи в Париже курс его лекций.. О нем, раздушенном ораторе в шелковой сутане, Зинаида Николаевно отзывается в своих мемуарах в столь резко – уничижительном тоне, что становится несколько неловко и даже обидно за напрасные в итоге усилия мысли подвижника Духа, которым всегда являлся Мережковский. «Не мечите бисер перед свиньями»,увы, эта истина вновь горько подтвердилась!
И петербургское и московское общество тоже, вослед за изящным аббатом, вдруг все разом, пылко заговорило, нападая на неразлучную чету Мережковских, «о заоблачности, чужеродности их идей, опасности столь явной абстракции Бога, о «холодном презрении сугубо православных традиций!» И даже – о «некоем заигрывании с дьяволом!»
Да уж, самом деле, когда во всеуслышание, громко говорится об одиночестве и равнодушии одного человека к другому, вообще - о холодности людской к жизни своей души, пусть и иносказательно, то сложно ожидать что это кому - либо – понравится. Вот и - не понравилось. Даже чуткий и внимательный к чужому талантливому слову Бунин называл лекции Мережковского о Древнем Египте «сплошь цитатными и мертвыми». А собрания – «кривляниями и чудачеством». (Бунин И. А. Собрание сочинений в шести томах М. «Худ лит – ра». т. 6. Воспоминания и дневники.) Все видели лишь внешнюю сторону: попытку превращения старославянских церковных молитв в кощунственно – удобный текст», к примеру, в стихотворения. Это пыталась делать Зинаида Николаевна. Мережковский же увлеченно переводил Жития святых, написал несколько поэм на библейские сюжеты, среди которых самые известные «Иов» и Франциск Ассизский». Материалы его обширных лекций позже легли и в основу большого философско - исторического труда «Иисус Неизвестный».. Кстати, замечу, что ни одного сколько нибудь детального, подробного и серьезного описания фундаментальной идеи Д. С. и З. Н. Мережковских о « новом религиозном течении», «Объединенной церкви» мне так и не удалось ни у кого прочесть.
Дамы - мемуаристки поголовно отвлекались лишь на детали: лорнет и платья З. Н., сладкое или кислое вино во время обеда, тембр ее голоса во время чтения того или иного стихотворения… Мужчины же – вспоминатели и вовсе не считали нужным говорить всерьез о «заумных бреднях Мережковского», в который раз лишь повторяя, что «почва, на которой взрос его талант историка - исследователя, публициста и поэта, слишком суха и бесплодна для истинно живого слова».. Потому то, рискуя ошибиться, я и решилась все же изложить здесь сугубо свое понятие большой идеи , свой взгляд на талант, ошибки и промахи Мережковских, на всю, в дальнейшем столь безысходно - трагичную,– или победительную все же? - канву их личной судьбы и судьбы их творений.
На чету Мережковских постепенно стали всюду коситься, с недоверием, с усмешкой непонимания. Объявляли их всеместно «нарушителями традиций», но существовали ли они, эти традиции, в обществе, которое с августа тысяча девятьсот четырнадцатого года было сумасшедше захвачено идеей насилия – войной? Носилось с нею, как с лихой бравостью и геройством.
Идея это весьма успешно сливалась с понятием патриотизма, маскировалась под него. Единственным спасением, попыткою как то выжить в таком вот бурном хаосе - маскараде было только пассивно - скорбное принятие войны. Как некой религиозной необходимости.
Зинаида Николаевна сперва и пыталась принять, вернувшись с Дмитрием Сергеевичем из Франции как раз накануне войны. Прервав пребывание на даче выступала с чтением стихов и прозы на литературных вечерах Красного Креста в пользу раненых. Как могла, утешала знакомых дам, у которых на поле войны гибли и гибли любимые мужчины. Мужья, братья, сыновья, – у одной из них в первой мировой погиб сначала – старший, потом - в жерле гражданской бойни 17 – 18 – го годов - еще двое. Постичь такое уже было никак невозможно. Оправдать тоже.
Зинаида Николаевна этого - оправдания войны – никак не вмещала ни душою, ни сердцем. И она перестала ее принимать и понимать. Она объявила войну – войне.
Писала резко в дневниках – ажандах (*записные книжки - франц. - автор) пронзительные строки. О Мережковском. А значит, – и о себе, ибо они всегда были одним целым: « Почему он так часто повторял, что война – несчастье. Что это – принцип? Или – кровь? Или политика – бессмыслие поводов к войне.. Или предвидение, что из этой войны ни для кого ничего доброго не выйдет. Да, конечно, все это было на счету. Но ведь и любовь к России была на счету.Дмитрий Сергеевич, помимо своего отрицания чувственного и разумного, еще страдал от войны в каком – то особом, тайном уголке души. Он, может быть и сам не отдавал себе тут ясного отчета- прямо не говорил об этом, во всяком случае. Но я - то, разделяя то же ощущение несчастья, знала эту боль…. И главное, ничего нельзя изменить раз – война…»
(З. Н. Гиппиус. Мемуары. Дм. Мережковский. Он и мы. Изд – во «Захаров», Москва. 2001 г, стр. 404 - 405. Личное собрание автора. )
Быть может, именно в таком резком, ничуть ни дамском, «непонимающем, поверхност-ном», как порой пытаются представить современные исследователи, - непримиримом ( простите за невольный каламбур, но иного слова не подберешь, право! – автор.) неприятии насилия и крови и есть истоки радости Гиппиус по поводу свершения в России буржуазной февральской ( мартовской, по новому стилю – автор.) революции 1917 - года? Именно в этом чаянии разума, а не насилия, истоки ее симпатий к Александру Керенскому, совсем не оправдавшему ее ожиданий? Она писала о нем и о причине его фатальных неудач позже:
« Психология Керенского и всех прочих была грубее, почти на грани физиологии. Грубее и проще. Как для мышей все делится на них, мышей и на кошек, так для этих «революционеров» одно деление: на них, левых и – на правых.
Все Керенские знали, ( и это уж в кровь вошло), что они «левые», а враг один – «правые». Революция произошла,хотя они ее и не делали, «левые» восторжествовали. Но как мыши в подвале, где кошки уже нет, продолжают ее бояться, продолжали именно «правых» - только их, - бояться левые. Только одну эту опасность они и видели. Между тем, ее то как раз и не было в 1917 – ом году. Не было фактически! Большевиков они не боялись,- ведь это были тоже – « левые». Не верили, что «марксисты» устоят у власти, и в чем то старались им подражать, не замечая большевики давно у них уже взяли их лозунги для победы и гораздо умнее с ними обращались. И «земля народу», и Учредительное собрание, и всеобщий мир, и республика и всякие свободы...»( З. Н. Гиппиус. Указ. сочин. стр. 403.)
Кстати, именно в попытках беспристрастно, спокойно, трезво анализировать политическую ситуацию в разрушенной и голодной, погрязшей в крови стране, попытках посмотреть немного далее, чем это делали остальные «восхитившиеся» или - непринявшие, и заблистал, как подлинный алмаз, необыкновенно – «не женский» ум Зинаиды Николаевны. Ум «холодного», настоящего наблюдателя, глубокого аналитика, серьезного прогнозиста ( в этом ей помогал супруг, Дмитрий Сергеевич спешащий всегда блистательно провести исторические параллели. В близком кругу друзей его даже шутя называли Кассандрой!) и просто - Женщины с сердцем и Душою! Ибо Женское, природное, чарующее, в ней непреложно оставалось, вопреки всему и вся! Это - бесспорно. Это – как аксиома. Увы, требующая доказательств для нас, прагматиков! Но к ней, аксиоме, мы можем еще вернуться. Вдругих статьях и книгах,в других работах.. А пока ..
Пока - беглый взгляд на растрепанные ажанды Зинаиды Гиппиус. Маленькие, плохо сшитые, черные тетради, в которых изящным почерком, чернилами, сильно разбавленными водой, написана день за днем хроника жизни четы Мережковских в красном, послеоктябрьском Петрограде. Ибо Петербурга не было давно. С 1914 года. Замечу, кстати, от себя, что весьма немногие исследователи русской истории берут на себя смелость цитировать резкие, горькие, ужасающие по правдивости и откровенности, боли и отчаянию дневники Гиппиус. Почему? Не потому ли, что тогда безвозвратно разрушатся их последние иллюзии прошлого? Если они есть, конечно. Станет страшно защищать с пеною у рта пустоту и темень.
Но.. Во имя беспристрастия и создания жесткой исторической правды, к которой меня призывают иные, чересчур влюбленные «в реальность», читатели, я рискну все же процитировать несколько страниц. Выбранных мною почти наугад. Скажу от себя. Мне тоже было страшно. Но у меня не было иллюзий. Погружение в «живую историю» с головой : в документы, письма, дневники, архивы, увы, учит расставаться с ними, иллюзиями, даже быстрее, чем обычная, реальная, так «любимая» нами канва «просто жизни».. Итак. Дадим слово Зинаиде Николаевне. Какою же была ее «просто – жизнь» после крушения Мира?
22декабря 1917 года… Вчера был неслыханный снежный буран Петербург занесен снегом, как деревня Ведь снега теперь не счищают, дворники – на ответственных постах, в министерствах, директорами, инспекторами и т.д. Прошу заметить, что я не преувеличиваю, это факт. Министерша Коллонтай назначила инспектором Екатерининского Института именно дворника этого же самого женского учебного заведения. Город бел, нем, схоронен в снегах. Трамваи еле двигаются, тока мало (сегодня некоторые газеты не могли выйти) Хлеба выдают 3/8 на дня. Мы все более и более изолируемся. Большевики кричат, что будут вести священную войну с немцамию. Никакой войны, благодаря их деяниям, я думаю, вести уже нельзя, поэтому это какой – нибудь ход перед неизбежным, неотвратимым, похабным миром.
О, Россия моя Россия! Ты кончена?
23 февраля 1918 года, пятница.
.. Объяление в газете от «районного совета Петроградской стороны», что они взяли в какой то квартире семерых юношей, повели ночью на окраину, и там расстреляли, причем одного не дострелили, раненный тяжело, уполз, после умер. Прибавка: «личности их не выяснены».. Когда одна из «полузадушенных» газет осмелилась спросить, что же это такое? – Бонч - Бруевич напечатал, что Совет Народных Комиссаров об этом ничего не знает, приказа не отдавал, будет произведено расследование.. Позже оказалось, что из расстрелянных трое юношей были французские прапорщики, должны были ехать во Францию. Остальные – студенты. Пришли к знакомой курсистке. Какое то печенье поджаривали. Пили чай. Все жили здесь при родителях.
Вот до чего мы дошли.
Голодных бунтов нет - люди едва держатся на ногах, не взбунтуешь. Ната ( сестра З. Н. Гиппиус, Наталия, скульптор. – автор.) продает на улицах газеты, 8 копеек с экземпляра(для того кончила Академию и выставляла свои скульптуры!)
Все кончается…
17 марта 1918 года, суббота.
.. Вчера на минуту кольнуло известие о звероподобном разгроме Михайловского и Тригорского – имений Пушкина. Но ведь уничтожили и усадьбу Тургенева. Осквернили могилу Льва Толстого. А в Киеве убили 1200 офицеров, у трупов отрубали ноги, унося сапоги. В Ростове убивали детей, кадетов (*воспитанников кадетского корпуса, 8 -14 лет – автор. ), думая, что это и есть «кадеты», объявленные вне закона. У россии не было истории. И то, что сейчас происходит, - не история. Это забудется, как неизвестные зверства неоткрытых племен на необитаемом острове. Канет.Мы здесь живем сами по себе. Кто цел – случайно. На улицах вонь. Повсюду лежат неубранные лошади. Каждый день кого то расстреливают, «по районным советам…»
18 мая 1918 г, пятница.
Скажу кратко: давят, душат, бьют, расстреливают, грабят, деревню взяли в колья, рабочих в железо. Трудовую интеллигенцию лишили хлеба со

 

 
  Сайт разработан в студии SF7
tel.: +7 /3272/ 696500
© 2017 "Истории о нас"
Все права защищены.