Главная
Колонка автора
Ваши рассказы
Ваша история
Биографии
Интервью
Форум
Консультации психолога
НЕБИРИК

Колонка автора
    Вот подумалось мне как-то сегодня о том, в чем же заключается секрет счастливой семейной жизни?И вспомнилась фраза, гласящая: «Отношения в доме, в семье зависят от женщины»..Надо понимать, что отношения зависят от ума женщины, ее терпения, любви, готовности на жертвы и т.д. Следовательно, если отношения в семье хорошие, значит женщина достаточно умна, терпелива, любвеобильна, готова на жертвы и т.д. но тогда получается, что в тех случаях, когда счастья не получилось, женщины не умны, не терпеливы, не готовы на жертвы?Но ведь это же полный абсурд! Поскольку таких несчастливых семей тысячи, сотни тысяч, при этом женщины, живущие  в таких семьях умны, талантливы, замечательны! И пускай у этих женщин все будет хорошо -  а те, кто смог создать семейное счастье -  кто – нибудь, когда – нибудь подсчитывал сколько приходилось раз этим женщинам, создавшим замечательные семьи, а также всем другим пытавшимся это сделать, идти на уступки, на жертвы, наступать себе на горло ради семейного благополучия? Навряд ли...   
       

 
 
Регистрация

Введите логин и пароль:
Логин:
Пароль:
Забыли пароль?
 
 
 
 
Тамара Ивановна Бондаренко / Сладкова/ - Интервью


Вы здесь: Главная / Интервью / Тамара Ивановна Бондаренко / Сладкова/ - Интервью .
(количество просмотров: 60)

   

Тамара Ивановна Бондаренко / Сладкова/

( 11.08.1922 года [Хабаровск])

Россия (russia)

Я училась в 175-й русской средней школе Октябрьского района. Училась хорошо и была очень активной в общественной работе, помню у меня иногда бывало одновременно по пять общественных поручений: я и пионервожатой была, и стенгазету делала, и карту СССР рисовала, и на всех мероприятиях выступала.

 

 

Я родилась 11 августа 1922 года в Хабаровске, куда еще до революции на заработки поехали мои родители. Жили мы там в плохом бараке, и все три моих старших брата умерли еще в младенчестве от воспаления легких, так что я была единственным ребенком в семье. Отец мой был очень хорошим поваром, работал на железной дороге, а мама была домохозяйкой, но закончила еще до революции курсы шитья, я до сих пор помню, какой у нее был шикарный диплом, там даже была прошитая фотография, и время от времени она брала на дом частные заказы.

Но где-то в 1929 году мама уговорила отца, и мы переехали жить в Баку к младшему маминому брату. Эта поездка произвела на меня просто неизгладимое впечатление. Представьте себе сколько всего я увидела за 21 день, что мы были в пути из Хабаровска до Баку… Огромная и красивейшая тайга с высоченными деревьями… Никогда не забуду, что когда переезжали по мосту через Ангару, то из окон поезда мы видели дно реки, и какие там плавали огромные рыбины… Потом пошли бескрайние желтые степи Казахстана, и только шары перекати-поля как-то оживляли эти огромные пространства… Я хоть и была семилетним ребенком, но увидев все это уже стала понимать и представлять, насколько у нас огромная, величественная и прекрасная страна, какая она красавица, не любить которую невозможно…

В Баку мы стали жить в т. н. «черном городе», т. е. в промышленной зоне, и я отлично помню, что когда въезжали в нее, то все, кто находился в трамвае начинали кашлять, такой там стоял нестерпимый чад… Но прожили в тот раз в Баку мы недолго, и вскоре вынуждены были уехать, т. к. от резкой перемены климата маме было очень плохо, у нее постоянно были тошнота и рвота, поэтому врач настоятельно посоветовал переехать нам на ее малую родину. И мы уехали на родину родителей в Пензенскую область, где папа устроился работать в один из крупных домов отдыха в поселке Ахуны. Что запомнилось из того времени? Это было очень тяжелое и голодное время. Нам с мамой, как и всем работникам этого дома отдыха, по договору полагался рабочий обед, но мы с ней ели очень мало, поэтому у нас даже оставалось немного хлеба, и тогда мама шла на улицу, и отдавала его кому-нибудь из голодных людей. И мне запомнилось, что один раз она пришла и плакала, потому что, человек, которому она отдала кусок хлеба, начал целовать ей руки… После ее рассказа у меня и вовсе любой кусок застревал в горле…

Что вы можете рассказать о довоенной жизни?

– Жили в принципе нормально, а где-то с 1938 года, я считаю, что вообще хорошо. Это я говорю не только о нашей семье, но и о многих других. В магазинах все было очень дешево, и никаких очередей не было. Папа тогда работал в лучших ресторанах Баку, одно время преподавал в училище, а мама занималась домашним хозяйством.

Мы приехали, когда все революцинные изменения в городе прошли, и страсти уже почти совсем улеглись, но люди нам рассказывали просто страшные и дикие вещи, которые происходили, когда женщины боролись за свои права. За то, что девушки стали ходить с открытым лицом их могли даже убить. Рядом с моим дядей, в соседнем дворе, жили брат с сестрой, азербайджанцы, и брат предупредил ее, что если она только посмеет снять чадру, то он ее лично и зарежет, и выпьет стакан ее крови… Конечно, она не поверила, все-таки это был ее родной брат, но когда она пришла с открытым лицом, то он ударил ее ножем в сердце, и, действительно, набрал стакан крови, выпил ее и сбежал… Но при нас такой дикости уже не было, при нас уже даже те, кто поначалу был против перемен, как-то смирились, и чадру носили только древние старухи. Правда, сейчас у них, говорят, опять хотят вернуться к этой средневековой дикости…

Город был очень интернациональный, но жили все дружно, и никогда вопрос национальности никого не интересовал.

Я училась в 175-й русской средней школе Октябрьского района. Училась хорошо и была очень активной в общественной работе, помню у меня иногда бывало одновременно по пять общественных поручений: я и пионервожатой была, и стенгазету делала, и карту СССР рисовала, и на всех мероприятиях выступала.

Но больше всего я любила литературу, и все мои учителя были абсолютно уверены, что я буду поступать на филологический факультет. До сих пор прекрасно помню мою учительницу русского языка и литературы Анну Викторовну Харитонову. Она очень многое нам дала, единственное из-за чего мы с ней спорили, так это из-за Маяковского. Я его просто обожала, а она была старой, что называется, «закалки», преподавала в гимназии еще до революции, и его творчество недолюбливала. За все остальное она мне ставила пятерки, и лишь за Маяковского «тройки», т. к. ей «не нравилось». Зато помню, что когда я однажды читала поэму Маяковского, то наша учительница математики даже заплакала…

С детства я очень много читала, мама всегда старалась покупать мне книги, у меня был богатый словарный запас, к тому же выступать перед людьми я не боялась, поэтому меня всегда просили выступить на самых разных мероприятиях. Не только по торжественным поводам, приходилось выступать и на траурных мероприятих. До сих пор хорошо помню митинги по поводу смерти Кирова, Орджоникидзе, Крупской, и на всех них я выступала. Причем, если другим детям учителя говорили, что нужно сказать, то мне никогда, я сама себе речь придумывала, и они за меня были спокойны, знали что я справлюсь.

В общем я была развитым и очень активным, можно даже сказать боевым подростком, и мне мое будущее представлялось совершенно ясным. Мы все верили в светлое будущее…

Как вы узнали о начале войны?

– На 22 июня у нас был назначен выпускной вечер, и в тот же день мама мне должна была купить билет в Москву, т. к. я хотела учиться в Москве. Но когда она в городе услышала о том, что началась война, то естественно, никакого билета мне никуда не купила…

На выпускном вечере я должна была с одним моим одноклассником читать поэму «Мцыри», но всех наших четырех мальчиков с утра призвали в военкомат, и больше никого из них я никогда не видела… Что делать? У нас для проведения «выпускного» уже было все подготовлено, и мы до обеда все-равно собрались, и провели, но не вечер, а «утренник»: только девочки и учителя, но атмосферы праздника, конечно, уже не было…

Своим боевым характером я пошла в маму, но в тот день, впервые в жизни я не могла читать… У меня как ком в горле стоял, даже слова не могла сказать… Но все мое состояние прекрасно понимали, и учительница географии, которая меня просто обожала сказала мне: «Ничего, Томочка, садись…»

Неужели известие о начале войны оказалось для вас неожиданным?

– Полнейшим! У нас никто и подумать ничего такого не мог, для всех нас это явилось абсолютно неожиданным известием… Никаких слухов и разговоров мы не слышали… Единственное, что в то время большое внимание уделялось военной подготовке: девочки изучали различные навыки по гражданской обороне, а наши мальчики занимались начальной военной подготовкой. Вначале этому обучали нас, старшеклассников, а уже мы в свою очередь, потом обучали этим знаниям детей в средних классах. В нашем классе даже висел такой интересный стенд, по которому можно было изучать устройство винтовки: там были названия и нарисованные детали, и при правильном ответе, когда совмещалась картинка и название, загоралась лампочка.

Мы все в то время были патриотами, и когда началась война, я маме сказала: «Родине нужны врачи, поэтому я иду в медицинский».

Т.к. у меня в аттестате было две «четверки»: по химии и физике, то мне пришлось сдавать вступительные экзамены в «Бакинский медицинский институт». Причем, химию я любила, и знала предмет очень хорошо, но ее нам преподавала директор школы, и за то, что я не приняла участие в олимпиаде по химии, она очень обиделась, поставила мне в последней четверти «четверку», на экзамене тоже несправедливо поставила мне четверку, и в году она мне вывела «четыре», хотя в первых трех четвертях у меня были «пятерки»… А я почему не участвовала? Потому что в своих знаниях по химии я была настолько уверена, что решила подтянуть физику, и участвовала в это же время в олимпиаде по физике. Ну да ладно, я все-равно успешно поступила, и проучилась в институте все положенные пять лет.

Что изменилось в Баку после начала войны?

– Многое, но все-таки, бакинская нефть имела тогда для всей страны стратегическое значение, поэтому город был на особом, я бы даже сказала привелегированном положении.

Баку был в тройном кольце обороны, и за весь период войны его ни разу не бомбили и не обстреливали. Единственный раз прилетел самолет-разведчик, причем, это был один из нечастых облачных дней, и самолет пытался скрываться в облачках, но наши зенитки его обстреляли, и сбили. Во время этого обстрела у нас во двор упал большой осколок зенитного снаряда, женщины заголосили, но мы, подростки, были хорошо подготовлены по гражданской обороне, и я «шуганула» всех по домам, чтобы никто от осколков не пострадал. А этот сбитый самолет установили в центральном парке, чтобы люди могли на него посмотреть.

Материально город снабжался хорошо, можно даже сказать очень хорошо, особенно если знать, что творилось в других местах.

Да, все было по карточкам, но этого было достаточно, и ни разу «голодного» времени я не помню. Даже сладости из Ирана, и американский шоколад нам выдавали. Но, правда, нужно учесть, что Баку был «закрытый» город, и эвакуированных к нам не присылали.

Лично нам, например, хватало: папа кушал на работе, а я была маленькая и тоненькая, ела очень мало, и мама всегда говорила: «Я не знаю, на чем ты живешь»… А папа был, как и большинство людей того времени, настолько честный человек, что где бы он ни работал, он никогда ни разу ничего с работы нам не принес, ни кусочка, вообще ничего!.. Поэтому я не удивилась потом услышав историю о женщине из Ленинграда, которая работала на раздаче хлеба, а ее дети умирали от голода… Такие были раньше честные люди, за редчайшим исключением, тогда вообще не воровали…

Мало того, мы все как-то старались помочь фронту, я, например, всегда была в первых рядах, когда агитировали на сбор средств в фонд обороны. В нашей семье были «богатства»: две чайные ложечки, одна позолоченная и одна серебряная, и какая-то серебряная безделушка, которую мне в Пензе подарила бывшая помещица, у которой когда-то горничной служила моя мама, и все эти наши «сокровища» я отдала на строительство танковой колонны… И так тогда поступали очень многие, всем чем только могли старались помочь фронту, все что можно отдавали для Победы…

Так что, жизнь в городе после начала войны достаточно сильно изменилась, напряжение, конечно, чувствовалось. Я никогда не забуду, что во время войны, в трамваях стояла полнейшая тишина, как на похоронах… Никто ни с кем не разговаривал, никто ни с кем не ссорился, и это в южном-то городе! Люди ехали в этой гнетущей тишине, ни слова, даже ни звука слышно не было, такое было напряжение…

Как люди воспринимали вести о неудачах на фронте?

– Мы были простые студенты, и, как и весь народ также тяжело переживали за поражения, которые несли наши войска, но таких разговоров или обсуждения этих вопросов я никогда не слышала. Правда, один раз, я оказалась во дворе у своей подруги, армянки, мы готовили домашнее задание, а там как раз собрались пожилые армяне, которые разговаривали между собой. На нас они не обращали никакого внимания, и один из них почти дословно сказал так: «Если советская власть сейчас победит немецкую машину Гитлера, то это действительно — сильнейшая власть»…

В первые годы войны не было мысли, что мы ее проиграем?

– Лично у меня ни разу такой мысли не было, да и от других людей я никогда ничего подобного не слышала. А после первых наших побед люди уже говорили примерно так: «Ну, раз наши пошли вперед, значит сломят немца…»

Мне еще запомнился такой момент, как-то раз мы с девочками гадали: растопили свечку, и у нас получилась очень красивая женская голова. Я говорю подружке: «Ну, Манюра, и тут показывает, что мы победим, это же богиня победы Виктория».

Доходили до вас какие-то «неофициальные» слухи с фронта?

– Я такого не помню, ведь эвакуированных в Баку не было, и что-то нам рассказывать было некому, но новости по радио люди всегда слушали с большим волнением. А что творилось в городе, когда наши войска освободили Киев… Мама рассказывала, что на базаре все люди: азербайджанцы, армяне, русские, евреи, все обнимались, целовались, плакали… В этом единении тогда была наша сила.

Качество обучения в институте сильно пострадало из-за войны?

– Я бы даже сказала, что все было как раз наоборот. Ведь вначале думали, что и наш выпуск пригодится фронту, поэтому учеба была очень интенсивная. Мы занимались десять часов в день: по пять двухчасовок, так что можете себе представить… К тому же в условиях войны, хорошо учиться – это была наша прямая обязанность, да и отвлекаться было не на что, и не на кого… Все ребята были на фронте, у нас в группе, например, было только два парня: один из них был маленький и худенький, а второй был сыном одного из профессоров нашего института, у него на правой руке не было указательного пальца.

И, конечно, я особо хотела бы отметить наших преподавателей. Это были знающие, ответственные, и очень требовательные люди, настоящие профессионалы своего дела, у таких людей было чему учиться. Например, наш ректор – это был хирург, как говорят, «от Бога». Он был специалистом настолько высокого уровня, что во время его операций почти не было крови, и у больных после них цвет лица не менялся. Я лично с его операций выходила с таким ощущением, будто была на прекрасном концерте, и слушала чудную музыку, так он оперировал…

Так что, несмотря на войну, в институте был высочайший уровень подготовки и требовательности, поэтому у нас почти вся группа окончила с «серебряными» дипломами, и только двоих самых слабых студентов у нас «завалили» прямо на государственном экзамене.

Но после окончания третьего курса, мы наслушались разных разговоров о том, что делают с женщинами с открытыми лицами в глухих азербайджанских деревнях, поэтому чтобы избежать распределения туда, я с тремя подружками перевелись в Ленинградский мединститут, который в эвакуации тогда находился в Кисловодске. Но там я проучилась всего год, все было хорошо, досрочно даже сдала экзамены, и уехала к родителям. А институт как раз в это время отправили в Кишинев, мне выслали телеграмму, но соседка о ней позабыла, и передала мне ее с большим опозданием. Ехать одной через полстраны в неизвестный Кишинев я не рискнула, и перевелась опять в Бакинский мединститут.

Вас привлекали для работы в госпиталях?

- Я родилась 11 августа 1922 года в Хабаровске, куда еще до революции на заработки поехали мои родители. Жили мы там в плохом бараке, и все три моих старших брата умерли еще в младенчестве от воспаления легких, так что я была единственным ребенком в семье. Отец мой был очень хорошим поваром, работал на железной дороге, а мама была домохозяйкой, но закончила еще до революции курсы шитья, я до сих пор помню, какой у нее был шикарный диплом, там даже была прошитая фотография, и время от времени она брала на дом частные заказы.

Но где-то в 1929 году мама уговорила отца, и мы переехали жить в Баку к младшему маминому брату. Эта поездка произвела на меня просто неизгладимое впечатление. Представьте себе сколько всего я увидела за 21 день, что мы были в пути из Хабаровска до Баку… Огромная и красивейшая тайга с высоченными деревьями… Никогда не забуду, что когда переезжали по мосту через Ангару, то из окон поезда мы видели дно реки, и какие там плавали огромные рыбины… Потом пошли бескрайние желтые степи Казахстана, и только шары перекати-поля как-то оживляли эти огромные пространства… Я хоть и была семилетним ребенком, но увидев все это уже стала понимать и представлять, насколько у нас огромная, величественная и прекрасная страна, какая она красавица, не любить которую невозможно…

В Баку мы стали жить в т. н. «черном городе», т. е. в промышленной зоне, и я отлично помню, что когда въезжали в нее, то все, кто находился в трамвае начинали кашлять, такой там стоял нестерпимый чад… Но прожили в тот раз в Баку мы недолго, и вскоре вынуждены были уехать, т. к. от резкой перемены климата маме было очень плохо, у нее постоянно были тошнота и рвота, поэтому врач настоятельно посоветовал переехать нам на ее малую родину. И мы уехали на родину родителей в Пензенскую область, где папа устроился работать в один из крупных домов отдыха в поселке Ахуны. Что запомнилось из того времени? Это было очень тяжелое и голодное время. Нам с мамой, как и всем работникам этого дома отдыха, по договору полагался рабочий обед, но мы с ней ели очень мало, поэтому у нас даже оставалось немного хлеба, и тогда мама шла на улицу, и отдавала его кому-нибудь из голодных людей. И мне запомнилось, что один раз она пришла и плакала, потому что, человек, которому она отдала кусок хлеба, начал целовать ей руки… После ее рассказа у меня и вовсе любой кусок застревал в горле…

Что вы можете рассказать о довоенной жизни?

– Жили в принципе нормально, а где-то с 1938 года, я считаю, что вообще хорошо. Это я говорю не только о нашей семье, но и о многих других. В магазинах все было очень дешево, и никаких очередей не было. Папа тогда работал в лучших ресторанах Баку, одно время преподавал в училище, а мама занималась домашним хозяйством.

Мы приехали, когда все революцинные изменения в городе прошли, и страсти уже почти совсем улеглись, но люди нам рассказывали просто страшные и дикие вещи, которые происходили, когда женщины боролись за свои права. За то, что девушки стали ходить с открытым лицом их могли даже убить. Рядом с моим дядей, в соседнем дворе, жили брат с сестрой, азербайджанцы, и брат предупредил ее, что если она только посмеет снять чадру, то он ее лично и зарежет, и выпьет стакан ее крови… Конечно, она не поверила, все-таки это был ее родной брат, но когда она пришла с открытым лицом, то он ударил ее ножем в сердце, и, действительно, набрал стакан крови, выпил ее и сбежал… Но при нас такой дикости уже не было, при нас уже даже те, кто поначалу был против перемен, как-то смирились, и чадру носили только древние старухи. Правда, сейчас у них, говорят, опять хотят вернуться к этой средневековой дикости…

Город был очень интернациональный, но жили все дружно, и никогда вопрос национальности никого не интересовал.

Я училась в 175-й русской средней школе Октябрьского района. Училась хорошо и была очень активной в общественной работе, помню у меня иногда бывало одновременно по пять общественных поручений: я и пионервожатой была, и стенгазету делала, и карту СССР рисовала, и на всех мероприятиях выступала.

Но больше всего я любила литературу, и все мои учителя были абсолютно уверены, что я буду поступать на филологический факультет. До сих пор прекрасно помню мою учительницу русского языка и литературы Анну Викторовну Харитонову. Она очень многое нам дала, единственное из-за чего мы с ней спорили, так это из-за Маяковского. Я его просто обожала, а она была старой, что называется, «закалки», преподавала в гимназии еще до революции, и его творчество недолюбливала. За все остальное она мне ставила пятерки, и лишь за Маяковского «тройки», т. к. ей «не нравилось». Зато помню, что когда я однажды читала поэму Маяковского, то наша учительница математики даже заплакала…

С детства я очень много читала, мама всегда старалась покупать мне книги, у меня был богатый словарный запас, к тому же выступать перед людьми я не боялась, поэтому меня всегда просили выступить на самых разных мероприятиях. Не только по торжественным поводам, приходилось выступать и на траурных мероприятих. До сих пор хорошо помню митинги по поводу смерти Кирова, Орджоникидзе, Крупской, и на всех них я выступала. Причем, если другим детям учителя говорили, что нужно сказать, то мне никогда, я сама себе речь придумывала, и они за меня были спокойны, знали что я справлюсь.

В общем я была развитым и очень активным, можно даже сказать боевым подростком, и мне мое будущее представлялось совершенно ясным. Мы все верили в светлое будущее…

Как вы узнали о начале войны?

– На 22 июня у нас был назначен выпускной вечер, и в тот же день мама мне должна была купить билет в Москву, т. к. я хотела учиться в Москве. Но когда она в городе услышала о том, что началась война, то естественно, никакого билета мне никуда не купила…

На выпускном вечере я должна была с одним моим одноклассником читать поэму «Мцыри», но всех наших четырех мальчиков с утра призвали в военкомат, и больше никого из них я никогда не видела… Что делать? У нас для проведения «выпускного» уже было все подготовлено, и мы до обеда все-равно собрались, и провели, но не вечер, а «утренник»: только девочки и учителя, но атмосферы праздника, конечно, уже не было…

Своим боевым характером я пошла в маму, но в тот день, впервые в жизни я не могла читать… У меня как ком в горле стоял, даже слова не могла сказать… Но все мое состояние прекрасно понимали, и учительница географии, которая меня просто обожала сказала мне: «Ничего, Томочка, садись…»

Неужели известие о начале войны оказалось для вас неожиданным?

– Полнейшим! У нас никто и подумать ничего такого не мог, для всех нас это явилось абсолютно неожиданным известием… Никаких слухов и разговоров мы не слышали… Единственное, что в то время большое внимание уделялось военной подготовке: девочки изучали различные навыки по гражданской обороне, а наши мальчики занимались начальной военной подготовкой. Вначале этому обучали нас, старшеклассников, а уже мы в свою очередь, потом обучали этим знаниям детей в средних классах. В нашем классе даже висел такой интересный стенд, по которому можно было изучать устройство винтовки: там были названия и нарисованные детали, и при правильном ответе, когда совмещалась картинка и название, загоралась лампочка.

Мы все в то время были патриотами, и когда началась война, я маме сказала: «Родине нужны врачи, поэтому я иду в медицинский».

Т.к. у меня в аттестате было две «четверки»: по химии и физике, то мне пришлось сдавать вступительные экзамены в «Бакинский медицинский институт». Причем, химию я любила, и знала предмет очень хорошо, но ее нам преподавала директор школы, и за то, что я не приняла участие в олимпиаде по химии, она очень обиделась, поставила мне в последней четверти «четверку», на экзамене тоже несправедливо поставила мне четверку, и в году она мне вывела «четыре», хотя в первых трех четвертях у меня были «пятерки»… А я почему не участвовала? Потому что в своих знаниях по химии я была настолько уверена, что решила подтянуть физику, и участвовала в это же время в олимпиаде по физике. Ну да ладно, я все-равно успешно поступила, и проучилась в институте все положенные пять лет.

Что изменилось в Баку после начала войны?

– Многое, но все-таки, бакинская нефть имела тогда для всей страны стратегическое значение, поэтому город был на особом, я бы даже сказала привелегированном положении.

Баку был в тройном кольце обороны, и за весь период войны его ни разу не бомбили и не обстреливали. Единственный раз прилетел самолет-разведчик, причем, это был один из нечастых облачных дней, и самолет пытался скрываться в облачках, но наши зенитки его обстреляли, и сбили. Во время этого обстрела у нас во двор упал большой осколок зенитного снаряда, женщины заголосили, но мы, подростки, были хорошо подготовлены по гражданской обороне, и я «шуганула» всех по домам, чтобы никто от осколков не пострадал. А этот сбитый самолет установили в центральном парке, чтобы люди могли на него посмотреть.

Материально город снабжался хорошо, можно даже сказать очень хорошо, особенно если знать, что творилось в других местах.

Да, все было по карточкам, но этого было достаточно, и ни разу «голодного» времени я не помню. Даже сладости из Ирана, и американский шоколад нам выдавали. Но, правда, нужно учесть, что Баку был «закрытый» город, и эвакуированных к нам не присылали.

Лично нам, например, хватало: папа кушал на работе, а я была маленькая и тоненькая, ела очень мало, и мама всегда говорила: «Я не знаю, на чем ты живешь»… А папа был, как и большинство людей того времени, настолько честный человек, что где бы он ни работал, он никогда ни разу ничего с работы нам не принес, ни кусочка, вообще ничего!.. Поэтому я не удивилась потом услышав историю о женщине из Ленинграда, которая работала на раздаче хлеба, а ее дети умирали от голода… Такие были раньше честные люди, за редчайшим исключением, тогда вообще не воровали…

Мало того, мы все как-то старались помочь фронту, я, например, всегда была в первых рядах, когда агитировали на сбор средств в фонд обороны. В нашей семье были «богатства»: две чайные ложечки, одна позолоченная и одна серебряная, и какая-то серебряная безделушка, которую мне в Пензе подарила бывшая помещица, у которой когда-то горничной служила моя мама, и все эти наши «сокровища» я отдала на строительство танковой колонны… И так тогда поступали очень многие, всем чем только могли старались помочь фронту, все что можно отдавали для Победы…

Так что, жизнь в городе после начала войны достаточно сильно изменилась, напряжение, конечно, чувствовалось. Я никогда не забуду, что во время войны, в трамваях стояла полнейшая тишина, как на похоронах… Никто ни с кем не разговаривал, никто ни с кем не ссорился, и это в южном-то городе! Люди ехали в этой гнетущей тишине, ни слова, даже ни звука слышно не было, такое было напряжение…

Как люди воспринимали вести о неудачах на фронте?

– Мы были простые студенты, и, как и весь народ также тяжело переживали за поражения, которые несли наши войска, но таких разговоров или обсуждения этих вопросов я никогда не слышала. Правда, один раз, я оказалась во дворе у своей подруги, армянки, мы готовили домашнее задание, а там как раз собрались пожилые армяне, которые разговаривали между собой. На нас они не обращали никакого внимания, и один из них почти дословно сказал так: «Если советская власть сейчас победит немецкую машину Гитлера, то это действительно — сильнейшая власть»…

В первые годы войны не было мысли, что мы ее проиграем?

– Лично у меня ни разу такой мысли не было, да и от других людей я никогда ничего подобного не слышала. А после первых наших побед люди уже говорили примерно так: «Ну, раз наши пошли вперед, значит сломят немца…»

Мне еще запомнился такой момент, как-то раз мы с девочками гадали: растопили свечку, и у нас получилась очень красивая женская го

 

 
  Сайт разработан в студии SF7
tel.: +7 /3272/ 696500
© 2017 "Истории о нас"
Все права защищены.