Главная
Колонка автора
Ваши рассказы
Ваша история
Биографии
Интервью
Форум
Консультации психолога
НЕБИРИК

Колонка автора
    Вот подумалось мне как-то сегодня о том, в чем же заключается секрет счастливой семейной жизни?И вспомнилась фраза, гласящая: «Отношения в доме, в семье зависят от женщины»..Надо понимать, что отношения зависят от ума женщины, ее терпения, любви, готовности на жертвы и т.д. Следовательно, если отношения в семье хорошие, значит женщина достаточно умна, терпелива, любвеобильна, готова на жертвы и т.д. но тогда получается, что в тех случаях, когда счастья не получилось, женщины не умны, не терпеливы, не готовы на жертвы?Но ведь это же полный абсурд! Поскольку таких несчастливых семей тысячи, сотни тысяч, при этом женщины, живущие  в таких семьях умны, талантливы, замечательны! И пускай у этих женщин все будет хорошо -  а те, кто смог создать семейное счастье -  кто – нибудь, когда – нибудь подсчитывал сколько приходилось раз этим женщинам, создавшим замечательные семьи, а также всем другим пытавшимся это сделать, идти на уступки, на жертвы, наступать себе на горло ради семейного благополучия? Навряд ли...   
       

 
 
Регистрация

Введите логин и пароль:
Логин:
Пароль:
Забыли пароль?
 
 
 
 
Светлана Александровна Алексиевич - некоторые из ее интервью


Вы здесь: Главная / Интервью / Светлана Александровна Алексиевич - некоторые из ее интервью.
(количество просмотров: 72)

   
Другие статьи по теме

Светлана Александровна Алексиевич

(31.05.1948 года )

Беларусь (belarus)

Только что вышел двухтомник Светланы Алексиевич. У войны не женское лицо, Последние свидетели, Зачарованные смертью, Чернобыльская молитва - документальные свидетельства наших далеких и близких, но незабываемых бед. Читать их тяжело, но, как сказал в предисловии к двухтомнику Лев Аннинский, в ткани, в ауре, в самом факте появления повестей Алексиевич таится фермент надежды...

Автор: Владимир Нузов

- Светлана Александровна, что вы, белорусская писательница, думаете о Лукашенко?

- На уровне личности сегодня вести разговор неинтересно. Какой Ельцин, какой Чубайс, какой Лукашенко - все это сказано: диктатура, тоталитаризм, императорское президентство... Дело не в этом, а в явлении. И в том, что шанс демократии, который был, мы потеряли. Сегодня народ не хочет ждать. Еще шесть-семь лет назад ему можно было сказать: потерпите, шоковая терапия, мол, излечит. После выхода шахтеров на рельсы, марша ученых и подобных акций ясно, что ждать никто не может. Знаковыми фигурами становятся Лебедь и Лукашенко. Говорят, сейчас власть олигархов, капитала, но Россия страна иррациональная, так же, как и Белоруссия: деньги, по большому счету, не всегда все решают. И в этой ситуации, я думаю, предстоит схватка между Лебедем и Лукашенко, поскольку они стали олицетворением протеста.

- Извините, но шансы Лукашенко стать президентом России равны нулю.

- Это вам так кажется. Вы не знаете, не представляете, что творится в регионах. Лукашенко часто ездит туда и не скрывает своих претензий на президентство нового Советского Союза. И тысячи людей идут на встречи с ним и готовы его поддержать. Есть такой феномен массового сознания. Нам кажется, что происходящее в Москве или Минске происходит в глубинке. Это совсем не так. Что касается Лукашенко, то это фигура, законсервировавшая прогрессивные изменения в Белоруссии, отбросившая ее на много лет назад. Опять людьми завладел страх, а нам-то казалось, что он ушел навсегда. Но, оказалось, память о страхе включена в подсознание людей. Дипломатический конфликт - отъезд многих западных посольств из Минска - Лукашенко, я уверена, использует для раздувания антизападной истерии, возобновляемой у нас постоянно. Нас с Быковым обвиняют в том, что мы часто бываем в Германском посольстве, вот-вот скажут, что мы агенты ЦРУ. И только лишь потому, что мы - члены ПЕН-клуба. ПЕН-клуб в их представлении - какая-то сионистская организация. Что творится в голове среднего человека, который сейчас в нищете и полном дискомфорте - трудно себе представить...

- Вам не кажется, что народу и нужен Лукашенко, а интеллектуалы, тянущие упирающийся народ к счастью, ему чужды?

- Тогда зачем мы? Зачем все эти великие идеи, начиная с религиозных? Зачем искусство? Тогда и научных открытий не надо - можно остаться на уровне сохи. В одной из книг я задаю вопрос: сколько человека в человеке? В нем и бездна, и небо. Как защитить человеческое в человеке? От биологии, от звериного подсознания... Тонкий слой культуры тает мгновенно, но если б его не было, было бы еще страшнее. Все это вопросы, на которые нет ответа, особенно в эти смутные времена. Все перепуталось: добро, зло, стадионы заняли экстрасенсы, эстрадники, политики - все, кто угодно, но только не писатели. Интеллектуалов как бы и нет. Назовите мне фигуру, которая влияет на умы. Солженицын? Дмитрий Лихачев? Они остаются фигурами для интеллектуальной элиты. На образ мышления масс людей никто сегодня не влияет. Дети существуют в двух мирах, то есть люди прежние учат их чему-то новому, а это новое существует в форме каких-то заклинаний, какого-то шаманства. С другой стороны, потеряна связь с давним прошлым - эта лава крови отрезала его от нас. А идеализируется Россия, которая была в 1917 году. Просто разгул мифологии. Такое ощущение, что правда никому не нужна.

- Вы считаете своим учителем Алеся Адамовича. На вас оказала влияние Блокадная книга Гранина и Адамовича?

- На меня очень повлияла первая книга Адамовича, написанная вместе с двумя белорусскими писателями - Брылем и Колесником - Я из огненной деревни. Я была еще студенткой, когда прочла ее, и она произвела на меня очень сильное впечатление. Я как бы сразу поняла: да, я так же слышу мир - так устроено мое ухо, так же его вижу - так устроен мой глаз. Окончив факультет журналистики, я долго искала себя, пробовала: писала о художниках, о науке, занималась чистой журналистикой. И все у меня получалось, даже учительство, поскольку я потомственный учитель. Но когда я прочла ту книгу, я поняла: все, что есть во мне, нужно для этого жанра: в нем нужно быть немножко священником, немножко психиатром, социологом, писателем, если хотите - и актером, и, конечно, журналистом.

- Мне кажется, вы сильно изменились как автор со времени своей первой книги.

- Конечно, каждый из нас представляет собой человека пути - так скажем. И двадцать лет назад я была совсем другим человеком. От книги к книге я менялась вместе со временем. У войны не женское лицо написано человеком, еще не утратившим чувство гармонии, веру в человеческую природу, совсем слабое, робкое подозрение к ненадежности этой природы, поскольку не было знания. Мир войны мне представлялся более понятным. А книгу Цинковые маль-чики написал уже совсем другой человек, понявший, что война в Афганистане - совершенно другая, и объяснить ее понятиями Отечественной войны невозможно. Это показал и два года продолжавшийся в Минске суд над моей книгой, на котором меня обвинили в клевете на тех мальчиков, якобы продолжавших подвиг отцов. После Чечни и Афганистана война - уже что-то другое, там силен биологический человек, которого мы не знали. Прятали в себе, от себя. Одна из медсестер рассказала мне то, что раненые, крича от боли, могли поведать только ей: убивать нравится, это большой азарт... Потом они влюбляются, женятся, у них появляются дети, но переступить те ощущения они не в силах. Это совсем другое знание, отличное от почерпнутого из прекрасной литературы об Отечественной войне.

И тогда я впервые сформулировала для себя, что искусство о многом в человеке не догадывается. Искусство питается искусством и редко пробивается к совершенно новым текстам. А этот жанр тем и хорош, что ты находишь свои тексты, и тут нужно только ухо настроить. А Чернобыльская книга - совершенно другая, автор проделал путь от социального понимания к экзистенциальному. Система наших ценностей сориентирована на государство, на идеи и тому подобное. Приходится переходить к совершенно другой системе, когда вопрос стоит, согласно формулировке Юрия Карякина, о живой и неживой жизни.

- Какая книга далась вам тяжелее всего?

- Чернобыльская. Потому что, создавая книги о той войне, я существовала в традиции. Мы люди войны, культуры войны, культуры баррикадной борьбы, да? Это огромнейший опыт, сложившаяся система ценностей, идеалов. А здесь - все другое. Я собиралась написать книгу о Чернобыле сразу после катастрофы и отказалась. Я поняла, что у меня нет инструмента, подхода к этой теме. То есть я могу написать книгу, как написаны сотни книг и поставлены десятки фильмов на эту тему. Но в моем мировоззрении, в моей культуре чего-то не хватало, чтобы понять, что происходит. Я видела, что физик-ядерщик, деревенская старуха, солдат-мальчишка - все одинаково бессильны. И описать это в старых понятиях, в старой системе координат - невозможно. Какая война? Мы сидели в Минске и мирно попивали кофе, а Третья мировая война, Чернобыльская, уже началась. Радиация витала над нами, убивала нас всех, а мы этого не видели и не слышали. И я помню, как происходила эвакуация населения. Я видела старух с иконами, стоящих на коленях, просящих их не увозить. Солнце светит, сады цветут, никаких бомб нету - почему они должны уходить? И тогда я поняла, что проблема вне культуры, что ответа нет. И мне понадобилось пять лет, чтобы понять, о чем книга: о новом знании. Один из героев моей книги говорит: Мы, белорусы - черные ящики, которые записывают информацию для всех. В книге, если вы помните, рефреном звучит: я нигде об этом не читал, никто мне этого не рассказывал. То есть люди были один на один с этим. И самое сложное было найти точки, на которых можно было построить эту чернобыльскую книгу.

- Борис Чичибабин однажды, говоря о художнике Филонове, горько сформулировал: Жизнь человечья и вправду пустяк... Вот это отношение: нас - к своей жизни, государства - к нашей не делает ли нас несчастными в том смысле, что мы не умеем понять, что жизнь - дар, отнюдь не напрасный и не случайный?

- Раньше во всем винили Сталина, власть. Потом оказалось, что мы сами так относимся к своей жизни. Тех же солдат-мальчишек посылали в Чернобыль, и только литовский полк взбунтовался: не поедем! Их тут же отправили обратно. Пренебрежение жизнью - очень русское понятие. Когда книга о Чернобыле вышла в Германии, они, по их словам, что-то поняли в загадочной русской душе. У меня есть там рассказ о женщине рядом со своим облученным мужем. Ей говорят: Забудь, что это муж, это радиоактивный объект, подлежащий дезактивации. Целовать нельзя, гладить, даже подходить нельзя. А она сидит с ним, подкупает нянечек, обманывает врачей и рождает мертвого ребенка. И сама сейчас инвалид. И еще один рассказ. Посылают ребят на крышу, на две-три минуты, тут же надо уходить. У одного парня что-то сделать не получилось, ему кричат: Немедленно уходи! А он что-то додалбливает ломом, потом уходит. Ясно, что это - смертельный приговор себе. Как это объяснить? То, что мы не ценим нашу жизнь - не героизм, это варварство. У нашего человека как бы и нет своей жизни, мы все время не в себе. Приходишь к человеку, спрашиваешь о нем. А он говорит: Да, вот мы построили, победили, и так далее. Приходите к западному человеку, он говорит о своей жизни, а не о жизни коллектива. И поэтому и к страданию у меня раньше, во время написания книги У войны не женское лицо, было одно отношение, сейчас - другое. Страдание становится оправданием, чтобы не спасать себя, свою семью. Защититься от этого культа страдания можно только культурой, культурой отношения к своей жизни. Мне все меньше хочется преклоняться перед страданием. Страдание рождает страдание - это какой-то замкнутый круг. И поэтому я считаю, что ничего выше самой жизни нет.

- Как происходит работа над книгой, Светлана Александровна? Сколько материала из собранного входит в книгу?

- Пo-разному. Например, У воины не женское лицо содержит двести с чем-то рассказов. А опросила я более пятисот человек. А в Последнем свидетеле оставлено только сто историй. Книга о Чернобыле - какая-то удивительная. Я пыталась что-то в нее добавить, поскольку многие приносят материалы. Но добавить ничего нельзя! И я понимаю почему: я исчерпана, мой взгляд исчерпан.

- Вы сейчас пишете книгу о любви. Простите за нескромный вопрос: вы счастливы в личной жизни?

- Как все, то есть не получается быть счастливой. Все время печаль, ожидание чего-то. Человеку кажется, что он что-то упустил в своей жизни, душа его ждет. И я часто слышу, как многие признаются, что прожили не свою жизнь, не ту дверь открыли... В глубине каждый держит какую-то тайну, может быть оттого, что умирать не хочется? Наверное, от этого. А у меня со счастьем, повторяю, как у всех.

- У вас есть враги, завистники?

- Не думаю об этом. Я счастливо устроена: мне это неинтересно, хотя в жизни какие-то катаклизмы всегда мне сопутствовали: набор первой книги рассыпали, вторую, У войны не женское лицо, два года не печатали, пока Горбачев не пришел к власти. За Цинковых мальчиков меня судили, Чернобыльская молитва в Белоруссии не была напечатана и не печатается, хотя получила три больших премии и здесь, и на Западе. Но для меня главное происходит внутри меня, и дай Бог сохранить это равновесие и дружелюбие к миру.

- Вас не печатают в Минске, судят. Не было ли желания эмигрировать, в ту же Москву?

- Нет. Писатель очень привязан к своему дому, как говорят, к своей географии. Я бы уехала лишь в случае, когда бы силой посадили на корабль или на самолет. Почему Солженицын вернулся, Войнович, Ростропович? Тот мир - другой, хотя он устроен, благоустроен и так далее. Но он другой. Если мы с вами о чем-то говорим, мы понимаем друг друга на каком-то знаковом уровне. Есть какая-то колбасная эмиграция, компьютерная, а я человек словесной культуры. Что мне там делать? И так хочется жить у себя дома, верить, что здесь тоже получится Жизнь.

- И последний вопрос, снова о политике: возможен ли, на ваш взгляд, союз Белоруссии с Россией?

- В философском плане - да! Славянские народы должны быть, по Солженицыну, вместе. Но сегодня - нет... Близки обиды... И нам мешает культура борьбы. Память борьбы. Навыки борьбы. Это - главное препятствие. Научиться бы ценить маленькую человеческую жизнь!..


Дата публикации на сайте: 26.06.2003

 

www.peoples.ru

 
 


 

 
  Сайт разработан в студии SF7
tel.: +7 /3272/ 696500
© 2017 "Истории о нас"
Все права защищены.