Главная
Колонка автора
Ваши рассказы
Ваша история
Биографии
Интервью
Форум
Консультации психолога
НЕБИРИК

Колонка автора
    Вот подумалось мне как-то сегодня о том, в чем же заключается секрет счастливой семейной жизни?И вспомнилась фраза, гласящая: «Отношения в доме, в семье зависят от женщины»..Надо понимать, что отношения зависят от ума женщины, ее терпения, любви, готовности на жертвы и т.д. Следовательно, если отношения в семье хорошие, значит женщина достаточно умна, терпелива, любвеобильна, готова на жертвы и т.д. но тогда получается, что в тех случаях, когда счастья не получилось, женщины не умны, не терпеливы, не готовы на жертвы?Но ведь это же полный абсурд! Поскольку таких несчастливых семей тысячи, сотни тысяч, при этом женщины, живущие  в таких семьях умны, талантливы, замечательны! И пускай у этих женщин все будет хорошо -  а те, кто смог создать семейное счастье -  кто – нибудь, когда – нибудь подсчитывал сколько приходилось раз этим женщинам, создавшим замечательные семьи, а также всем другим пытавшимся это сделать, идти на уступки, на жертвы, наступать себе на горло ради семейного благополучия? Навряд ли...   
       

 
 
Регистрация

Введите логин и пароль:
Логин:
Пароль:
Забыли пароль?
 
 
 
 
Аделаида Бернар (мадам Жюли)


Вы здесь: Главная / Биографии / Аделаида Бернар (мадам Жюли).
(количество просмотров: 59)

   


 

Аделаида Бернар (мадам Жюли)

(1777)

Франция (france)

Во Франции имя мадам Рекамье неразрывно связано с именем Рене – Франсуа де Шатобриана, хотя и само по себе является целою эпохой в истории Франции.

 

 

Предисловие автора.

Я впервые увидела эту картину в юности. Давно. Теперь так и хочется сказать: во сне. Женщина, изображенная на ней, тоже будто бы только что пробудилась ото сна. Линии ее тела, напоминающие античную статую, мягко подчеркивали легкие складки не то пеньюара, не то туники. Легкость ткани на теле и тяжесть роскошной персидской шали с кистями, лежащей на коленях черноволосой красавицы так поразили меня, что мне все время хотелось, чтобы шаль эта ожила, и сама собою оказалась накинутой на ее обнаженные, покатые плечи, ведь ей, красавице, было так холодно!

Холод проступал отовсюду: сквозь тяжелую, гладкую мраморную колонну, обрамленную тяжестью занавеса сквозь безупречные, без единой щели, плиты пола, сквозь весь приглушенный, сине – зелено - сероватый фон картины.

Как завороженная смотрела я на красавицу с лебединой шеей, живыми глазами, с безупречной, «певучей», линией рук, плеч, бедер… Я словно впитывала в себя черты лица прелестной незнакомки, запоминая наизусть малейший штрих, мазок кисти, черточку, линию. Я угадывала в легкой усмешке губ едва уловимую грусть, в юных глазах – мудрость, смешанную с печалью…

И, вот странно, я, семиклассница тогда, наивная, неискушенная девочка, каким то шестым, что ли, чувством, поняла, что в эту женщину можно было влюбиться до безумия, до полного беспамятства, головокружения и души, и сердца!

Я и сама влюбилась в нее, прелестную незнакомку с полотна! Много лет «копия портрета мадам Рекамье, кисти Жерара», как явствовало из подписи под картиной, была со мною, стояла на моем столе, висела на стене рядом с книжной полкой, полной учебников, вызывая изумление и недоумение учителей, подруг, знакомых, стояла в застекленном книжном шкафу. Пропала «колдовская» репродукция совсем недавно, лет семь назад, затерявшись в суматохе очередного переезда.

Осталась лишь магия образа, восхищенность детских воспоминаний и несколько писем к Ней и о Ней, Даме с картины, прочитанные мною в разных изданиях, в разное время…..

На основе этих немногих писем я сейчас и создаю свою новую, летучую новеллу, которую могут с усмешкой читать все, кому она попадется на глаза.

Принимаю снисходительную, а может, и саркастическую холодность этой усмешки. Пожимаю плечами. Что ж? Мне не привыкать к подобному!

Я переплела строки документов в прихотливость своей фантазии, в то странное «видение сердцем», что часто возникает во мне и настойчиво заставляет искать слова и постигать какие - то неуловимые законы их сплетения в единое целое. Магические законы. Дело читателя – решить, нравится ли ему способ моего «волхвования» над словами…

Знаю, знаю, что описывать картины, даже самыми яркими эпитетами, едва ли не кощунство! Их нужно видеть, ощущать экспрессию красок, яркость или приглушенность тонов и оттенков света, падающих на полотно….

Зрение, ощущения сердца, здесь всегда - первичны, но….. Увы, мне никак не попасть в один из залов Лувра, где висит знаменитое «колдовство» кисти Франсуа Жерара!

Знаю, что рисовать Судьбы прихотью воображения часто – наказуемо фальшивым беспристрастием критики, которая никогда не желает сказать, что же она сумела почерпнуть из написанного и представленного на ее суд, а лишь навязчиво и нудно учит, как писать…..

Но пока критика велеречиво – тягостно отвращает от себя пишущих, а читатель - скептически усмехается, перелистаем все же страницы подлинной Судьбы, обрамленной узором фантазии автора и густой пылью забвения.

Страницы эти легки. Не пожалейте для них нескольких минут. Стряхните с канвы Судьбы маскарадную пудру трех веков. Итак…

Картина первая.

Письмо мадам Жюли – Аделаиды Бернар, маркизы де Рекамье, к баронессе Жермене – Луизе де Неккер, в замужестве – де Сталь.

Тайны детства.

«….Милая моя Жермена!

Ты напрасно так настойчиво спрашиваешь меня, какою я была в детстве! Что я могу сказать о себе? Младенчество и ранее детство не столь интересны, как отрочество, когда начинает пробуждаться сердце и душа.

Не блистая столь красноречивым и блистательным талантом владения словом, каков для меня - твой, я, право, и затрудняюсь, и весьма стеснена прихотью пристрастного, любящего внимания писать о маленькой девочке с живыми любопытными глазами – огоньками.

Ну что во мне было особенного? Разве только то, что твоя бедная Жюли совершенно не боялась солнца и вечно тянула к нему руки? Это обыкновенно, поверь! Какое здоровое дитя не любит солнца? Удивительно другое: то, что моя кожа при этом совершенно не обгорала!

Сколько я себя помню, у меня всегда были любимые цветы в саду, любимый голубь, который ходил за нею по пятам, ибо был ручным совершенно, хоть ему и не подрезали крыльев. Он делил со мной одиночество во время прогулок по саду, игр у ручья. И даже во время моего дневного детского сна, часто прогуливался по карнизу окна, словно охраняя грезы под моими ресницами. Прогнать его было невозможно!

Свою красавицу - мать я видела одну очень редко, особенно по вечерам, она всегда была в окружении шумных гостей и поклонников но довольно часто в моей комнате она появлялась об руку с солидным, рано начавшим седеть господином, следившим с обожанием не только за каждым ее движением, но и за мною. Он ласково расспрашивал меня о моих дневных занятиях, играх, куклах, о моих цветах, подхватывая на руки, осторожно прикасался к щеке душистыми щеточками нафабренных усов… Мне это нравилось. Гостя матушка неизменно назвала «господин маркиз» или просто: «Жак».

…. Маркиз Жак Рекамье, мой будущий муж, очень дружил с моим отцом, спокойным и мягким человеком.

Мне думалось, что оба они безмерно обожали мою мать, только батюшка – ухаживал за нею открыто, а маркиз Жак – более галантно, потому что ему ведь приходилось соблюдать скучный этикет!

Матушка с лукавой улыбкой очаровательного, нашалившего ангела взглядывала на них, и спешила одному поднести его любимый горячий шоколад, другому - бокал божоле или шартреза. Часто у камина в нашей палевой гостиной я видела, с какою мучительною тоскою смотрел на матушку мсье Жак, и потом, уже укладываясь в своей постели, сердила ее докучливыми вопросами о том, чем она могла так огорчить доброго маркиза?

Матушка мгновенно вспыхивала, сердилась и говорила мне, что никакой обиды старинному другу моего отца нанести она не могла, просто маркиз всегда печален оттого, что всю жизнь свою одинок, у него нет ни близких родных, ни семьи, ни детей, ни даже – воспитанников. Может быть, поэтому он и любит проводить вечера в нашем семействе, бывать на наших вечерах? Она излишне вспыхивала и излишне оправдывалась, но разве я могла судить ее, Боже?!.. Все мои детские недоумения испарялись тут же от одного только звука ее голоса, от прикосновения ее чудесных, красивых рук к моему одеялу, к моим волосам. Она любила держать меня за подбородок, и повторять тонким пальцем округлые линии моего лица. Часто она говорила мне, что со временем я стану совершенною красавицею, и многих буду сводить с ума одним только взглядом. Я не очень верила, но тоже - вспыхивала от высказанной матерью мечты. Слова ее – сбылись. Материнское сердце было слишком любящим. Или – тщеславным? Я еще не знала…

Милая Жермена, в этом месте письма я улыбаюсь. Маленькая, непоседливая, черноволосая девочка, с непокорными локонами, сидящая в глубине моей души,

по – прежнему, думает, что ничего такого особенного в ней нет.

Мать моя, «необыкновенная мадам Бернар», как ее называли, умела очаровать всех и убедить кого – угодно в чем угодно, милая Жермена! А если слова свои она еще сопровождала улыбкой или особо выразительным взглядом, то слушающему ее потом непременно казалось, что его ни в чем и не убеждали, просто мадам Бернар помогла ему высказать то, о чем он сам давно думал….

Мое воспитание, милая Жермена…. Что о нем сказать? Оно осталось совершенно неоконченным ко времени моего замужества. Это был больше прелестный акварельный рисунок души, чем законченная картина.. Впрочем, читала я практически без остановки и не только «Абеляра и Элоизу», мемуары де Реца и кардинала Ришелье, но и кое что из совершенно непонятных для меня Платона и Аристотеля. Впрочем, с Аристотелем я вскоре совершенно примирилась, так как он привел меня за руку к Тациту и Транквиллу.

После я, вздохнув, и желая утишить в груди неутихающий жар любознательности, свободно перешла к Плинию, Еврипиду и Софоклу.

Но древний слог высокой трагедии меня не очень увлек, и вообще, признаюсь тебе, трагические концы были, увы, не для меня: я над ними просто рыдала, и иногда от такого чтения делалась совершенно больною!

Мать приходила в ужас, говорила мне, что от бурных слез испортится цвет лица, жестоко бранила нянюшку за мои ночные бдения, запирала книги на ключ в шкафу, говоря, что не нужно всему, что написано, верить до конца, а иногда, не в силах справиться с тоскою и слезами, что нападали на меня, призывала на помощь отца или маркиза.

Отец и господин Жак предпочитали развлекать меня баснями Лафонтена, незатейливыми сказками и тихими расспросами. Они мне казались немного смешными, но когда мы любим людей, даже их недостатки превращаются в наших глазах в достоинства, не правда ли, милая? Я послушно осушала слезы и шла в гостиную, где почти каждый вечер собиралось самое изысканное в Париже общество. То самое, которое вскоре беспощадно смел ураган конвентов, директорий, жирондистов, якобинцев….

Изящные, седые, в напудренных париках и шелково – кружевных платьях, гостьи матушки – маркизы и баронессы – запивали свои крошечные чашечки шоколада очаровательными историями, о том, как просто, за один вечер, они или их мужья и ветреные любовники, проигрывали целые состояния за карточным столиком на обязательной «королевской игре» в Версале или Тюильри….

Как из – за одной строки в письме мадам маркизы такой - то к мсье графу такому - то, последний был готов пустить себе пулю в лоб, и как раскаивалась позже бедная маркиза, узнав об отчаянии вспыльчивого графа, даже если оно было притворным, это отчаяние!

Они беспрестанно описывали королеву, любезную, очаровательную, начинающую седеть Марию – Антуанетту. Она считали перстни на ее пальцах, розаны в ее платье и волосах, количество изумрудов в ее колье. Гадали, какими притираниями пользуется Ее Величество, чтобы сохранить белизну кожи и цвет лица, и по секрету шептались с матушкой об их составе, мечтая подкупить придворного парфюмера! Матушка лишь лукаво улыбалась. Она не нуждалась в чужих рецептах.

О, у нее были свои бесценные секреты и очарования и обольщения, и она открывала их только мне, и никому более, заставляя на ночь умывать лицо травами, и протирать щеки кусочками льда, а руки смазывать яичным желтком с медом. Лепестки увядших роз из многочисленных букетов, присланных господином Жаком, матушка засушивала, собирала в мешочек и прятала в комодные ящики с постельным бельем или батистовыми сорочками. А иногда она заваривала их кипятком и получившуюся розовую воду употребляла для утренней ванны, которую очень любила .. Я росла и матушка изредка позволяла мне присутствовать при ее вечернем туалете, когда она собиралась в оперу или в гости. Тихо и внятно она рассказывала мне о значении того или иного цвета тканей и драгоценностей что подходит к волосам и глазам, оттеняет их блеск, природную живость. Учила выбирать духи и масла, что усиливают блеск и аромат кожи, делают ее или теплей или несколько холоднее. Она учила меня изяществу жеста, взгляда, слова.. Все чаще на ее маленьких «шоколадных вечерах», вместо нее напиток по крошечным хрупким чашкам разливала я, постепенно овладевая самым главным секретом салонной изящной беседы: умением слушать человека и хранить его тайны.. Шло время, во Франции все чаще люди зябли от сквозняков, скрипели двери тюремных камер, исчезали один за другим наши знакомые - светские бонвиваны и «кружевные дамы» – соперницы Марии – Антуанетты. Кто - то уезжал в глухую провинцию, а кто – то - и совсем близко, на Гревскую площадь, как принцесса Ламбаль* (* Казненная придворная дама королевы Марии – Антуанетты – С. М.), к примеру.

Но в салоне матушки продолжали мелькать оголенные плечи и бюсты дам, обсыпанные пудрой и увешанные драгоценностями. Просто все чаще это бывали не томные графини и седые маркизы, а жены или любовницы каких то финансистов, банкиров, интендантов…

Лица менялись, как в калейдоскопе, а тайны и секреты оставались. Я внимательно слушала их и хранила в сердце.. Со временем их накопилось там много, слишком много. Я стала уставать и ощущать, что люди в моих руках могут быть куклами, если я захочу воспользоваться секретами из шкатулок их душ. Но я не смела. Не желала.

Просто – слушала и хранила.

…Сохранила я и ту самую главную и мучительную для меня тайну, которую случайно услышала, войдя в салон матушки с очередным букетом цветов, присланных кем то из приглашенных гостей в качестве извинения.

Моя мать разговаривала с маркизом Рекамье, в маленькой нише у окна, скрытой от чужых праздных и любопытных взоров.. Я направилась туда, но невольно замедлила шаги, услыхав спор и взволнованные голоса:

- Подождите, хотя бы, когда девочке исполнится шестнадцать, мсье Жак!! Вы так нетерпеливы, словно Вы - пылкий возлюбленный, а не.. отец!

-Я не могу ждать, дорогая, Вы же знаете! – в голосе маркиза я услышала отчаяние и это меня насторожило. Я продолжала слушать, хотя это было не в моих правилах: любопытствовать о чужих тайнах.

– Со дня на день эти ужасные якобинцы могут объявить национализацию имущества, а безумному Марату ничего не стоит подписать очередной декрет, указ или как там это все у них называется.. Официально я - бездетен, и в тюрьме Консъержери всегда найдется местечко для какого - то там Рекамье, никому не нужного маркиза - банкира с миллионными счетами!

- Мой друг, но Вы старше Жюльетты на 27 лет!

- Мне только 42 года. Век Бурбонов и Габсбургов знал браки и постарше.

- Это кощунство, Жак! Я не соглашусь. Никогда! – моя мать задыхалась от слез. – В конце концов, Вы – отец Жюльетты!

- Дорогая, но этого не знает никто, кроме нас с Вами! Моя матушка, маркиза де Рекамье, ловко умела прятать все концы в воду. Аббатиса памятного Вам монастыря давно умерла, а господин Бернар хорошо умеет хранить тайны.

- Жак, Вы сошли с ума! Вы хоть понимаете, о чем говорите?! Взять в жены собственную дочь?!

- Но как иначе я еще смог бы отдать ей то, что принадлежит по праву только ей а не мерзким рожам во фригийских колпаках из Конвента?!

- Разве Вы не могли бы просто облагодетельствовать нашу семью?

- Не мог бы, дорогая. С какой стати мне позволят передать имущество моим друзьям? Меня тотчас же обвинят в желании подлога, бегства за границу, и все равно - арестуют. А так - я перепишу все имущество на имя своей законной супруги - Жюльетты, и, если даже погибну, она будет обеспечена на всю жизнь.

- Жак, это.. Я не могу дать согласия, и не просите! Пусть я была для Вас плохою любовницей, но это было давно. Теперь я – мать Вашей дочери. Пощадите мою душу хотя бы в этот раз, Жак!

- О, да Вы просто ревнуете, моя дорогая! – маркиз зло и сухо рассмеялся. Я едва узнавала его в этом жестоком споре, это было так не похоже на обычно веселого и добродушного по - детски «господина Жака».

- Чушь! – моя мать с великим трудом сдерживала рыдания. – За кого Вы меня принимаете, маркиз?! Вы что, хотите, чтобы я дала согласие на кровосмешение?!

- Зачем же так зло, дорогая?! Я обожаю Жюльетту и никогда не причиню ей вреда. Даю Вам слово чести, что всю мою жизнь буду относиться к ней лишь как к дочери. Пусть лучше я погрешу против основ законного брака, но не против собственной совести…

Ответных слов моей матери я уже не слыхала. Потеряла сознание. А когда, спустя день, пришла в себя, то увидела у постели растерянную родительницу и бледного донельзя господина Жака. Домашний врач напугал их тем, что у меня воспаление мозга и жить мне остается несколько дней.. Причины недомогания объяснить никто не смог. Всего за день до обморока я была абсолютно здоровой. Мать упала на колени около постели, нежно целуя мои руки, и смотря на меня виновато и преданно. Она шептала, словно в безумии, что не надеялась уже увидеть мои глаза открытыми, что отец заперся со вчерашнего вечера в кабинете, не переставая пьет божоле и угрожает покончить с собою, если я вдруг умру!

В какую то минуту я содрогнулась от отвращения ко всему, все в этой сцене показалось мне наигранным и фальшивым. Болезненная гримаса скользнула по моему лицу,

судорогой прошла по телу. Мать закричала от испуга, господин Жак кинулся открывать окно, но я тихо попросила его уйти..

В тот же вечер я дала согласие на брак с маркизом де Рекамье.

Что руководило мною, Жермена? О, я не знаю.. ….

Все вокруг только и говорят о моей безмерной любви к матери, о нашей пылкой привязанности друг к другу, но в тот мучительный момент я точно знала, что ненавижу мою мать и стены дома, пропитанные ложью и лицемерием столько лет! Мне хотелось вырваться из них, этих стен, уйти навсегда.. Не с закрытыми глазами, как это было бы всего неделю – две назад, не в розовых облаках мечты. Ее более не существовало для меня!

Теперь я точно и горько знала: высокими романтическими словами, башней из них, можно прикрыть все, что угодно: расчет, позерство, низкие земные страсти. Можно, вдохновляясь словами о семейной привязанности и одиночестве, спокойно осквернять брачную постель, возвышенно ломаясь в письмах и раздушенных записках с букетами роз.

Можно искренне и спокойно тешить свое тщеславие, притворяясь благонравною супругой, а в темноте ночи продавать аромат тела и сладость губ за .. Я не знаю за сколько тысяч экю могла продать и предать себя, да и меня заодно, моя мать. Я не считала, Жермена!

….Все годы нашего брака маркиз Жак де Рекамье свято соблюдал слово, данное матери, но иногда в его глазах вспыхивал тихий огонь. Странный, тлеющий. Я думаю, его упорное нежелание впоследствии дать мне развод, было маленьким актом мести за мучительные часы в ночи, проведенные вблизи от того, что было столь желанным, но… таким недоступным. Не смейся и не ужасайся, милая Жермена, я серьезно. Ведь под покровами благодушного отца в маркизе де Рекамье все равно таился мужчина. Ревнивый и расчетливый. Не воспитывающий и лелеющий меня с младенчества, а лишь ценящий, как хрупкую, драгоценную игрушку в тщеславных руках. Жаль, что я поняла это слишком поздно, уже когда маркиз был разорен, болен и слаб старческою немощью, но все равно не желал отпустить меня от себя, заклиная химерами долга, чести, высокой любви, и Бог знает чего еще!

...Говорят, что будто бы в отместку ему я и мучила их, своих вечных поклонников, дразнила….Не знаю, Жермена, может быть, это правда, а, может быть, - они мучили сами себя, распаляя воображение недозволенными мечтами?

Весь тот покров недоступности и жестокосердного кокетства, в который меня облекали и в котором неустанно искали мою загадку, на самом деле, был всего лишь болью оттого, что знание горькой истины не позволяло мне отыскать некую прелесть в чувственной стороне жизни и великодушно прощать вечную слабость тех, кто тщеславно мнит себя сильным?......

Мое сердце и тело не умели, быть может, быть великодушными.. До той поры, пока не пришла пылкая, странная любовь к герцогу Августу. Впрочем, ей не суждено было во что то воплотиться. Все надежды разбились о ледяное упрямство господина маркиза.. А что же Люсьен Бонапарт, скажешь ты?

О, милая подруга, я прекрасно видела, что он увлекался горячностью писем ко мне, наивностью мольбы, только из соперничества с братом – узурпатором, которому ему вечно хотелось досадить хоть чем то и в чем то! Люсьен провозглашал гневные тирады в адрес абсолютной власти Первого Консула, а сам в это же время вместе с угрюмым свои братом Жозефом сочинял трактат, говорящей о необходимости возрождения монархической власти в республиканской Франции! Все в нем было столь противоречиво, что мне весьма сложно было поверить в искренность его слез над полученной от меня в дар лентой или фиалкой из моего букета, я уже не помню теперь! Он хотел быть моим, но искренне ли? Не вел ли он какую - либо тонкую, невидимую другим, игру? Он ведь был непомерно тщеславен, а я - много моложе и красивее милой Жозефины, супруги Консула, которую Люсьен терпеть не мог! Чем не повод досадить милому брату, а там, быть может, и продать ему меня или обменять на еще одно герцогство, кто знает?

Увы, на этот раз я слишком быстро разгадала тропы, в которых заблудилось воспаленное воображение Люсьена! Этого – то он мне и не простил. Оскорбленное тщеславие перешло постепенно в неукротимую ярость. Подозреваю, что именно он уговорил брата -Консула выслать меня из Парижа в тихое аббатство О Буа и разорить банк моего мужа!

Впрочем, что это я? Ведь все мы тщеславны и горделиво - самолюбивы! И все мы умеем мстить, каждая – по своему.

Сознайся же, что и ты сама, милая моя изгнанница, больше всего негодовала на неукротимого Консула не оттого, что он слыл тираном, а оттого, что просто не позволил залезть к нему в штаны и командовать им оттуда, как ты поступала со всеми своим любовниками прежде!

Не сердись на меня за столь непривычную и неизящную для дамского письма прямоту, я надеюсь, что ты не дашь прочесть его твоему верному обожателю Шлегелю? Сей чести и доверия он, боюсь, недостоин!

Конечно, дорогая моя, ты отнюдь не хвалишься упомянутой выше способностью, вернее, своим секретом управлять сильной половиною Земли, потому что, быть может, в нем менее достоинств, чем в способности не быть куртизанкой на деле, оставаясь ею в душе и на страницах своих личных писем. В этом месте письма я опять улыбаюсь. Прошу, пойми мои слова правильно, пусть они не шокируют тебя видимым противоречием!

Поверь, милая подруга, за счастье обладания душами любимых мною людей, я дала бы много больше, чем за обладание их бренною плотью. Последнее – намного проще, чем кажется. Тебе ли не знать этого?

Кончаю это письмо, едва ли не в слезах, смешанных, впрочем, с горечью смеха, ибо не могу поверить, что оно может нас поссорить после стольких лет дружбы и всего пережитого..

Но ты сама спросила меня, что же было особенного в моем детстве и во мне самой? Отвечу одною лишь фразой. Особенное, пожалуй, было только в том, что детство мое слишком быстро кончилось, а израненная впечатлениями душа предпочла укрыться в ледяную броню бесстрастия.. Это все, что я сама могла понять и уяснить себе о себе на протяжении всего моего пути. Как видишь, моя Жермена, многие совершенно не зря считают меня не слишком большою умницею……»

(Перевод данного письма с французского осуществлен автором предисловия. Оригинал письма цитируется по изданию «Анна – Мария Фошер. «Светская жизнь и салоны Франции XVII – XIX веков в письмах и документах. Предисловие и комментарии – канд. филолог. наук В. А. Мильчиной. Л. изд – во «Наука». 1985 г. Стр. 200 – 205. – С. М.)


Картина вторая.

 
  Сайт разработан в студии SF7
tel.: +7 /3272/ 696500
© 2017 "Истории о нас"
Все права защищены.